Книга МУР 1951, страница 245 – Сим Симович

— Спит барышня-то? — негромко, простуженным шепотом спросил старик, не вынимая изо рта прогоревшей цигарки.

— Уснула, дядя Миша. Сморило ее начисто, — сыщик застегнул москвичку на все пуговицы, чувствуя, как мартовский сквозняк холодит разгоряченную шею. — Ворота держи на глухом засове. Если явятся чужие, хоть с ордером, хоть с мандатом на гербовой бумаге — внутрь не пускай, тяни время до последнего. Стучи кочергой в рельс у пожарного щита, поднимай соседей, пусть Паша в милицию звонит и требует Крида. А я до рассвета обернусь.

— Ты за двор не сомневайся, Алексей Григорьич, — старик с глухим хрустом переломил ружье, проверяя латунные донца патронов с крупной картечью. — Мы под Брусиловым не таких гостей принимали, а уж от этих чинуш в коверкотовых пальто как-нибудь отобьемся. Ступай спокойно, спасай доктора. Николай Петрович человек праведный, ему в тюрьме не место.

Сырая московская ночь встретила Платонова тихим шелестом падающего мокрого снега, мгновенно превращавшегося на булыжной мостовой в серую студенистую жижу. До Покровки сыщик добрался дворами, срезая углы через проходные арки и темные тупики, где пахло прелым сеном из сараев и чадом заводских котельных.

Флигель, в котором снимал комнату капитан Громов, утопал в густой тени вековых вязов. На втором этаже за выцветшей ситцевой занавеской горел ровный, немигающий свет. Алексей поднялся по железной пожарной лестнице, постучал условным милицейским кодом в стекло форточки и через полминуты уже перешагивал порог.

Костя встретил напарника во всеоружии: на столе дымилась эмалированная кружка с ядреным чайным чифирем, рядом лежал разобранный трофейный «Вальтер», смазанный свежим щелочным маслом, а сам разведчик, раздетый до тельняшки, остервенело драил бархоткой широкую пряжку командирского ремня. На широкой груди капитана еще белели полосы заживающих ожогов от лагерного железа, но держался он прямо, по-строевому, а в здоровом глазу играл привычный задорный огонек.

— Опаньки, кого принесло в четвертом часу ночи, — Грач отложил бархотку и окинул вошедшего внимательным, цепким взглядом. — Ты чего взъерошенный такой, старлей? Будто тебя по второму кругу через завалы в Кунцево протащили. На лице сажа, скулы свело. Случилось чего у Верочки?

— Случилось, Костя. Хуже не придумаешь, — Алексей опустился на табурет, сбросил мокрое пальто на спинку кровати и без обиняков, жестко изложил суть дела: отстранение профессора от кафедры, выемку историй болезней и утреннюю повестку на Лубянку к следователю Бородину.

Громов слушал молча, но по мере того, как Платонов пересказывал пункты безымянной кляузы, пальцы разведчика медленно сжимались в кулаки, так что побелели костяшки. Когда речь зашла о вымышленных связях с берлинской клиникой Шарите и умышленном подрыве здоровья партийного актива, капитан со стуком опустил ладонь на край стола, едва не опрокинув кружку.

— Ах они бумажные глисты… — с глухой яростью процедил Костя, и рубец на его переносице потемнел, налившись тяжелой синевой. — На фронте эти чистоплюи от одной минометной вилки по щелям с мокрыми штанами расползались, а теперь дорвались до власти! Николай Петрович под Ельней сутками из операционной палатки не выходил, кровь свою пацанам переливал, когда ампулы кончались, а они ему вредительство шьют⁈ Да за такое морду бить мало, тут стрелять надо прямо в кабинетах!