Книга МУР 1951, страница 248 – Сим Симович

— И не просто пригрозил, — Платонов достал из соседней папки личное дело Коренева. — Смотри на послужной список: сорок первый год — бронь по здоровью, заведование эвакуационным госпиталем в глубоком тылу, в сорок седьмом — выговор по партийной линии за утрату бдительности при распределении дефицитных медикаментов. И кто тогда выговор снял? Зам военного прокурора генерал Шестаков, дядя Веры, по личной просьбе брата-профессора. Они эту змею сами на груди пригрели.

— Пошли в его кабинет, — решительно тряхнул чубом Грач. — Надо проверить машинку. Если тот донос отстукан на его аппарате, у нас будет железная улика против этого писателя.

Кабинет доцента Коренева располагался в самом конце коридора, рядом с ординаторской. Хлипкий английский замок на двери не задержал Платонова и на три секунды.

В комнатушке пахло дорогим парикмахерским одеколоном, пылью и сухим сургучом. На массивном письменном столе под зеленым сукном идеальным порядком выстроились мраморные приборы: чернильница с бронзовым орлом, пресс-папье и стопка неразрезанных медицинских журналов.

А на приставном столике у окна, накрытая потертым чехлом из серого дерматина, стояла тяжелая трофейная пишущая машинка «Ундервуд».

Платонов достал из кармана чистый бланк допроса, заправил его под резиновый валик и плавно ударил подушечкой пальца по клавишам нижнего ряда, набрав несколько случайных слов.

Звякнул колокольчик возврата каретки.

Сыщик поднес отпечатанный листок к лучу фонаря, и сердце его забилось ровно и уверенно, как часовой механизм.

Буква «е» в каждом напечатанном слове заваливалась вправо ровно на полмиллиметра, а верхняя округлая дужка литеры оставляла на бумаге тонкий, едва заметный глазу скол с характерной смазанной засечкой. Текст полностью совпадал с тем оттиском, который Вера успела запомнить в прокуратуре перед тем, как копию доноса уволокли на Лубянку.

— Она, — тихо, но со стальной тяжестью произнес Платонов, пряча тестовый листок во внутренний карман москвички. — Писал лично Коренев. Без лаборантов и машинисток, сам ночами выстукивал каждую кляузу.

— Адрес его знаешь? — Громов поправил кобуру под ватником, и в его здоровом глазу зажегся тот недобрый, холодный свет, с которым фронтовые разведчики уходили в ночные рейды за линию фронта.

— Земляной Вал, дом тридцать два. Купеческий особняк, отдельная квартира на бельэтаже.

— Ну так чего мы ждем, старлей? — осклабился капитан, плотно притворяя дверь доцентского кабинета. — До рассвета еще два часа. Самое время навестить дорогого коллегу и справиться о его драгоценном здоровье. У меня к этому писателю накопилось очень много сугубо медицинских вопросов.

До Земляного Вала добрались на попутном грузовике с пустыми молочными флягами, дребезжавшими в кузове на каждом ухабе Садового кольца. Шофер, пожилой мужик в засаленном ватнике, высадил оперов у чугунной решетки старого трехэтажного особняка, прятавшегося в глубине темного двора за вековыми липами.

Город в пятом часу утра был безлюден и глух. Мокрый мартовский снег перешел в колючую ледяную крупу, серо шуршавшую по жестяным карнизам и мутным стеклам полуподвалов.

Платонов и Громов поднялись по широкой парадной лестнице с витыми коваными перилами на бельэтаж. Здесь, в отличие от обычной басманной коммуналки, пахло не кислыми щами и горелым керосином, а застарелым духом купеческого благополучия: вощеным дубом, дорогим табаком и тяжелой сытостью отдельных барских квартир, чудом уцелевших в послевоенной тесноте.