Книга МУР 1951, страница 69 – Сим Симович

Воздух здесь стоял неподвижный, стылый, пропитанный ядреным духом нафталина, сухого мышиного помета и полувековой истлевающей бумаги, которую не успели пустить на цигарки в голодные военные зимы. Под низкими сводами из щербатого кирпича тянулись бесконечные ряды сосновых стеллажей, прогибавшихся под пудовыми пачками «висяков», нераскрытых дел и списанных за давностью производств.

Капитан Громов сидел на скрипучем деревянном ящике из-под макарон возле тяжелой кованой двери, привалившись затылком к сырой кладке. Разбитый нос под полоской пластыря мешал нормально дышать, поэтому Костя посапывал открытым ртом, нервно комкая в кармане пустую пачку из-под папирос и прислушиваясь к каждому шороху за дверным полотном.

— Если старик Архипыч проснется в своей каморке и настучит коменданту, — негромко, сипло проворчал Грач, зябко передергивая ушибленными плечами, — нас отсюда прямиком во внутреннюю тюрьму свезут. Без всяких повесток. Верочка, вы хоть понимаете, под какую монастырскую статью нас подводите? Спецхран сорок седьмого года опечатан личной сургучной печатью зампрокурора республики! Туда даже Дронов без спецпропуска на цыпочках заходит, а мы тут шаримся, словно воры по чужому сараю.

Шестакова, стоявшая у дальнего стеллажа с тяжелым переносным фонарем в руке, даже не обернулась на ворчание напарника. Ее пальцы, тонкие и цепкие, уверенно перебирали пыльные картонные корешки, с которых при каждом движении слетали серые хлопья ветоши.

— Архипыч не проснется, Громов, — ровным, кристально спокойным голосом отозвалась следовательница, придерживая тяжелый луч на жестяных бирках полок. — Я лично отдала ему в дежурке полбанки консервированной печени трески из профессорского пайка и две пачки папирос «Север». Старик сейчас спит сном праведника под тремя тулупами и проспит до самого обеда. А вместо пустых причитаний лучше бы помогли перевернуть опись сорок седьмого года по Октябрьскому и Дзержинскому районам.

Алексей стоял рядом с девушкой, бережно поддерживая ее за локоть на шаткой деревянной стремянке. Близость Веры, ее собранность и тонкий, едва уловимый аромат лавандового мыла, пробивавшийся сквозь архивную затхлость, действовали на сыщика удивительно отрезвляюще.

— Костя просто привык работать со свидетелями при помощи кулака и доброго слова, — усмехнулся Платонов, принимая из рук Шестаковой увесистую картонную связку, затянутую потрескавшимся шпагатом. — Бумажная пыль для фронтового разведчика пострашнее пулеметного гнезда. Вера Николаевна, вы уверены, что сорок седьмой?

— Абсолютно уверена, — твердо ответила девушка, легко соскочив со ступеньки на цементный пол и расправляя полы форменного жакета. — Помните, на совещании вы упомянули, что преступник действует с отточенной, почти механической уверенностью? Никакой суеты, ни одной случайной помарки на телах. Такой навык не рождается на пустом месте. Первые пробы всегда оставляют следы, грязь, ошибки. А сорок седьмой год для Москвы был страшным: засуха, отмена карточек, денежная реформа, наплыв уголовного элемента из лагерей. Милиция захлебывалась в грабежах и налетах на хлебные фургоны. Если где-то и могли пропустить странный труп без корыстного мотива, списав его на обычное послевоенное лихолетье, то только в ту осень.