Книга МУР 1951, страница 79 – Сим Симович

— Вот туда и надо копать, — поддержал Грач, сплевывая на мерзлый снег. — Только в Бурденко нас с нашими муровскими ксивами даже за шлагбаум не пустят без санкции коменданта гарнизона.

— Пустят, — жестко отрезал Платонов, шагая к ожидавшему на углу «газику». — А если не пустят — выломаем дверь вместе с косяком. Время не ждет, орлы. Убийца уже выбрал сцену для своего следующего акта, и мы обязаны успеть до третьего звонка.

Мокрый сумеречный снег тяжелыми хлопьями валил на Театральный проезд, превращая мостовую в рыжеватое месиво под колесами редких троллейбусов. За тяжелыми портьерами Большого гремела вечерняя оркестровая репетиция: глухие удары литавр и тревожный вой валторн долетали даже в темный проулок за декорационными сараями, где в сугробах по колено мерз капитан Громов.

Костя дежурил у пожарной лестницы уже четвертый час. Скулы ломило от промозглого ветра, разбитый нос ныл и пульсировал, а единственным развлечением оставалось разглядывание выбитых из пачек папиросных окурков в снегу. Капитан был зол как черт: кабинетная теория Платонова про профессоров и отдельное жилье казалась разведчику слишком заумной, а время, отмеренное полковником Дроновым, утекало сквозь пальцы, словно вешняя вода.

И вдруг в узком проходе между складом бутафории и котельной мелькнула приземистая фигура.

Человек двигался торопливо, воровским шагом прижимаясь к кирпичной кладке и поминутно оглядываясь через плечо. На нем была надета засаленная стеганая куртка-москвичка, драный заячий треух, завязанный одним ухом назад, а под мышкой подозрительный субъект бережно прижимал пузатый продолговатый сверток, укутанный в кусок грубой дерюги.

Грач мгновенно подобрался, позабыв про ноющие кости. Выждав, пока незнакомец поравняется с штабелем фанерных щитов, разведчик бесшумно шагнул из темноты, перекрывая дорогу к Неглинной:

— Куда лыжи навострил, сокол? А ну замри, пока я тебе второе ухо к шапке не пришил!

Парень в москвичке от неожиданности тонко взвизгнул, выронил сверток в сугроб и попытался сигануть через чугунную ограду во двор. Но уйти от фронтового разведчика по мокрому снегу было затеей пустой: Костя в два прыжка настиг беглеца, ухватил за засаленный воротник и с размаху припечатал носом в промерзшие доски забора.

— Пусти, дяденька! За что⁈ — заверещал задержанный, бессмысленно колотя валенками по брусчатке. — Свои мы, театральные!

— Я тебе покажу «свои», упырь подвальный! — Громов ловко завернул парню руку за спину, защелкнул браслет наручников и второй рукой пошарил по глубоким карманам его куртки.

Пальцы капитана нащупали что-то твердое, узкое и холодное. Костя рванул полу куртки и выдернул на свет длинный чехол из потертой черной кожи. Щелкнула ветхая застежка, и в свете тусклого дежурного фонаря блеснули три полированных лезвия: набор немецких опасных бритв золингеновской стали с костяными ручками. Острейшие, правленые на ремне клинки тонко звякнули в ночной тишине.

Грач аж крякнул от яростного восторга, сплюнув табачную крошку на снег:

— Попался, гад… Вот они, бритвы твои заветные! Сам пришел, прямо в лапы!

Подхватив обмякшего от ужаса парня под мышку и подобрав из сугроба брошенный сверток, капитан потащил добычу к углу, где дежурила машина.

Через двадцать минут в четвертом следственном кабинете на Петровке стоял такой звон, словно в посудной лавке опрокинули стеллаж с графинами.