Книга Корректор, страница 103 – Зинаида Майорова

Евгений и Всеволод подняли руки одновременно. Сам председатель выждал пару секунд и тоже поднял руку.

Кондратьев в изумлении смотрел на них. Потом встал с места и с достоинством произнёс:

— Я ещё могу понять реакцию Евгения Андреевича и Всеволода Андреевича. В молодости они стали жертвой циничного манипулятора. Грабежом и насилием пытались замести следы его преступлений, даже не подозревая, что выгораживают убийцу собственного племянника. Причём племянник, если я правильно понимаю, тогда ещё даже не родился. Теперь на юношескую травму наложилось семейное горе, что не могло не сказаться на взвешенности их суждений. Но вы, Анатолий Викторович, вы должны были бы сохранить рассудительность.

— Да, — согласился шеф, — в отличие от дядей Сергея, которые узнали в вас убийцу своего племянника непосредственно, я пришёл к аналогичному выводу исключительно путём рассуждений.

Кондратьев смерил его ледяным взглядом и заговорил тем надменным тоном, какой обычно выбирает оскорблённый до глубины души собеседник, желая оставить последнее слово за собой.

— Я вижу, что мне не найти здесь правды. Если у вас действительно есть серьёзные улики против меня, то обращайтесь в прокуратуру. Я больше не намерен участвовать в ваших представлениях. Всего наилучшего.

Он встал с места и направился к выходу, но дорогу ему загородил Роман.

— Одну минуту, Антон Петрович, — сказал он. — Председатель не стал объяснять мою роль в нашем, как вы выразились, представлении. Но на самом деле понятие цензора существует и в обычной пенитенциарной системе. Только там эта должность называется иначе. Цензор — это палач. Именно цензор приводит приговоры в исполнение, причём немедленно, сразу по завершении суда. Как уже заметил председатель, у нас нет бюрократической волокиты.

Кондратьев пренебрежительно посмотрел на Романа и, не удостоив его ответом, попытался пройти мимо. Но стоило ему задеть цензора плечом, как лицо его переменилось. Высокомерное выражение исчезло, он резко остановился, растерянно озираясь вокруг, как будто заблудился в лесу. В глазах промелькнул испуг — впервые за всё время заседания.

— Вы почувствовали, Антон Петрович? — спросил Роман. — Открывается переход. Только для вас. Я всего лишь проводник. Вы останетесь на другом конце. Один. Знаете, куда вы попадёте?

Кондратьев задрожал, лицо его побледнело от ужаса. Он отступил от Романа и рухнул на ближайшее кресло.

— Вы видите то место? — продолжал Роман. — Это будущее. Ваше будущее, созданное вашими руками. Семьдесят лет спустя. Именно таким станет наш мир, если вы не понесёте наказания и продолжите совершать преступления.

— Я не хочу туда, — прошептал Кондратьев. — Пожалуйста, всё, что угодно, только не то место.

— Но вы же сами его построили! — удивился цензор. — Вам не нравится собственное творение?

— Я не знал!.. Я не хотел!.. Я во всём признаюсь… Сделаю, всё, что скажете, только оставьте меня здесь. В моём времени!..

Отрывочные фразы вырывались одна за другой, как будто словами Кондратьев пытался выстроить преграду между собой и своим будущим. В его речи не осталось ни чётко выверенных пауз, ни тщательно продуманных интонаций. Ораторские ухищрения не помогали против очевидной правды.

Роман внимательно посмотрел на него. В зале повисла напряжённая давящая тишина, словно участники слушаний оказались в центре тайфуна. Вихри будущего вращались вокруг настоящего, пытаясь вырвать у него свою добычу и засосать в бушующий водоворот. Кондратьев чувствовал силу перехода особенно чутко, но и остальным корректорам приходилось тяжело. Только Катя не ощущала ровным счётом ничего.