Книга Провалы, страница 117 – Ольга Птицева

На зомбака Ольга похожа не была, скорее на египетскую мумию. Соня присела на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. От Ольги пахло сухой старой бумагой и немного жвачкой. Ее взгляд блуждал по комнате, Соня попыталась перехватить его и удержать.

— Нам нужно отсюда уходить, слышишь?

Ольга втянула воздух, в груди у нее захрипело.

— Зачем? — спросила она и снова взялась за гребень. — Мне здесь хорошо.

Отражение смотрело на Соню с насмешкой, а потом подмигнуло ей и плотоядно облизало губы. Только теперь Соня поняла, что сама она в зеркале не отражается.

— Я тебе скажу кое-что, — начала Ольга. — Только обещай, что это будет секрет. Обещаешь?

— Обещаю, — прошептала Соня, чувствуя, как холод поднимается вверх по ногам.

От тоски и усталости захотелось лечь прямо на стухший ковер и зарыться в его ворс лицом, но Соня стояла и всматривалась в сухое лицо сестры, запутавшейся в паутинных лохмотьях. В зеркало Соня больше не смотрела.

— Ну смотри, Сонька, ты пообещала. Мама будет спрашивать, не говори. — Она попыталась улыбнуться, но губы ее больше не слушались. — Ко мне скоро кое-кто придет. Очень важный. Слышишь? Мой мужчина.

— Оля. — Дышать в этой влажной плесени становилось все тяжелее, Соня оперлась о край туалетного столика. — Я знаю про Сергея… Я про все знаю.

Спина Ольги окаменела, но она тряхнула головой и продолжила старательно расчесывать пряди.

— Он обязательно придет. Увидит, какая я теперь красивая, и останется со мной. Посмотри, Сонь, я никогда себя такой не видела…

— Это зеркало врет. — Соня наклонилась к Ольге, взяла ее ледяное лицо в ладони, развернула к себе. — Ты всегда была самая красивая, в любом зеркале. Но сейчас нам надо отсюда уходить. Не нужно ждать Сергея, он не придет. Ты просто запуталась, а я пришла тебя спасти. Пойдем со мной.

Ольга вырвалась, засмеялась коротко и громко, как от боли, зашипела на Соню:

— Ты никогда не хотела меня спасти и сейчас не хочешь. Не надо было приходить, Соня. Это ты врешь, а не зеркало.

Времени спорить с ней не было, Соня присела рядом с Ольгой на корточки и потянулась к нитям, оплетавшим ее выше колен. Паутина была холодной и неожиданно плотной — не паутиной даже, а чем-то средним между леской и сухожилием, живым и упругим. Соня дернула первую нить, та натянулась, впилась в подушечку пальца тонким острым жгутом. Не лопнула.

— Не трогай, — сказала Ольга, голос ее стал низким и чужим. — Убери руки.

— Я не собираюсь с тобой спорить.

Соня потянула сильнее. Ольга резко вскрикнула и вцепилась в Сонины запястья обеими руками. Пальцы у нее были слишком сильными для такого иссохшего тела, они сжались, и у Сони захрустело в костях.

Что-то хлынуло через эти пальцы в Соню, горячее и горькое, как кипяток с полынью, и вмиг заполнило ее. От ощущения чужой жизни еще можно было удержаться за стеклянной стеной, но все, что было Ольгой, оставалось родным, как запах их общей комнаты, вкус их общего детства, прикосновения их общей матери. Соня так долго бежала от любого подтверждения их с Ольгой родства, что прибежала к самому его истоку.

Кухня. Соне лет семь, она сидит за столом и рисует. Мама приходит с работы, еще в пальто, наклоняется к Соне, целует в макушку — вот моя красавица, как красиво у тебя получается, иди ко мне. Берет Соню на руки, хотя та уже слишком большая для этого. Ольга стоит в дверях кухни и внимательно наблюдает. Ее давно уже не берут на руки. Мама смотрит на Ольгу через Сонино плечо — иди уроки делай, Оля, что стоишь как вкопанная. Ольга молча разворачивается и уходит, с хлопком закрывает за собой дверь. И только сейчас Соня замечает, как мамино лицо на долю секунды искажается остро и некрасиво — и тут же прячется за сладкую улыбку, когда мама целует мягкую Сонину щеку.