Книга Провалы, страница 123 – Ольга Птицева

Сергей лежал на ковре около журнального столика. Кровь уже не текла по его лицу, мертвые глаза смотрели куда-то сквозь Соню, сквозь Провал и сквозь все пространство, которому Сергей больше не принадлежал. Ольга сидела рядом с ним и пыталась пригладить его слипшиеся от крови волосы, но руки ее почти не слушались. Слов, чтобы окликнуть ее и утешить, Соня не знала. Через непрерывное кружение, через весь этот морок и тошноту Соня смогла только подползти и обнять Ольгу, та помедлила секунду и обняла ее в ответ.

Соня не успела подготовиться.

Горе вошло в нее, такое плотное, так долго зревшее внутри Ольги, и начало разматываться отравленным клубком: от Сергея к мертвой собаке на обочине, бесконечным долгам и плесневелым съемным комнатам, сквозь равнодушие мамы, усталость Сони, мертвого отчима и несуществующего отца. Все это навалилось разом, и Соня почувствовала, как стремительно сужаются стены и становится нечем дышать.

Она смогла только крепче стиснуть Ольгу, прежде чем Провал схлопнулся над их головами.

В палате пансионата «Светлый Дом» на смятой постели мечется старик. Седые тонкие волосы прилипли к вспотевшему лбу, простыня сбилась в жгут под ногами. Его скрюченные пальцы скребут грудь — судорожно и настойчиво, будто пытаются вскрыть грудную клетку и вырвать мучительно засевший в ней крюк. Потом старик резко делает вдох, его позвоночник выгибается, из распахнутого рта вырывается сдавленный хрип. Одно бесконечное мгновение старик висит над кроватью, изломанный невидимой силой, и опадает на простыню, мокрую от пота.

Тело безжизненно застывает, но грудь чуть заметно поднимается от слабого вдоха. Потом еще и еще. Геннадий Петрович открывает глаза — ясные, немного растерянные. Он так долго спал, он так долго не мог проснуться. Геннадий Петрович не может понять, где он, и не уверен, что знает, кто он. Геннадий Петрович медленно садится на кровати, упирается руками в матрас, чтобы не завалиться. Он оглядывает палату: белые стены, тумбочка, пластиковая кружка с водянистым компотом, прямоугольник окна, а за ним ночь и ветки березы в свете фонаря. Геннадий Петрович не помнит, как сошел снег, да и какой сейчас год, он тоже не может сообразить. Единственное, что согревает его слабое тело, — удивительная легкость, которая обычно наполняла его после успешного закрытия Провала.

Геннадий Петрович сидит еще немного, наблюдая, как колышутся березовые листья на ветру, и решительно поднимается. Память возвращается к нему ослепительными вспышками, от них кружится голова. Геннадию Петровичу нужно найти телефон и позвонить Зиночке.

***

Соня не запомнила, как оказалась снаружи.

Заметила только, что сначала был низкий бетонный потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте, а потом сразу небо. Серое, с рваными краями облаков, огромное. Слишком большое после подвала. Она зажмурилась.

Виктор осторожно опустил ее на плиту. Соня чувствовала его напряженный взгляд, но прикоснуться к ней он не решился. Постоял секунду, потом его шаги зашуршали по битому кирпичу обратно.

Соня открыла глаза и уставилась в небо.

Странно, подумала она. Странно лежать вот так и не слышать гула. Его не было. Просто тишина с вкраплениями сонного города: вдалеке проехала машина, пикнул сигнал перехода через дорогу, ветер дернул железный лист на крыше. Ближе раздались голоса, потом удар металла о металл, и еще удар.