Книга Провалы, страница 58 – Ольга Птицева

— Я выразился фигурально.

— А может, и нет.

Они заговорили одновременно — Виктор и Егор, Егор и Соня, — голоса наложились друг на друга, и Соня уже не разбирала, кто что говорит, потому что Виктор злился, а когда он злился, тяжесть в нем начинала гудеть, низко и давяще, и у Сони снова сжалось в груди.

— Заткнитесь, — попросила Ника.

Не громко, но все замолчали. Ника сняла ноги с подоконника, встала. Посмотрела на Виктора.

— Ваш отец видел трещины, которых не было. Он слышал, как дышит дом.

— И что?

— Он заболел после того, как дом рухнул? Или до?

Виктор открыл рот. Закрыл.

— До, — сказал он наконец. — За полгода до обрушения. Его увезли в больницу в январе. Дом рухнул в июле.

— За полгода, — повторила Ника. — Он начал видеть трещины, которых не было. А через полгода трещины появились.

— Это совпадение.

— Может быть, — согласилась Ника. — А может, он не сошел с ума. Может, он исчез. Только не как остальные, не физически. А вот так, — она постучала пальцем по виску. — Ментально. Тело удержалось в нашей реальности, а сознание — провалилось. Туда же, куда кот. Куда Ольга эта чертова. Куда все они.

Виктор молчал. Ника не отводила взгляда.

— Ваш отец проектировал эти дома. Он чувствовал их всю жизнь. Если кто-то и мог провалиться первым, разве не он?

Трамвай за окном звякнул и уехал.

— Нужно его навестить, — решила Ника. — Вашего отца. Я умею слышать то, что другие не слышат. Если он хочет что-то сказать, я разберу.

— Он не объект для исследования, — поморщился Виктор.

— Зато он ваш папа, — сказала Ника. — Если есть хоть один шанс, что он не просто болен, вы правда не хотите это проверить?

Виктор открыл фотографию на телефоне Егора. Курчавый кот Моцарт с огромными ушами сидел на бетонной плите и смотрел в объектив — размытый и прозрачный. Виктор аккуратно положил телефон на стол.

— Пансионат в Железнодорожном, — сказал он. — Приемные часы до шести. Если выехать сейчас — успеем.

Они втиснулись в «Шкоду» вчетвером. Егор и Ника — на заднее сиденье, сдвинув папки, каску и пустые бутылки. Егор сразу занял место за водителем, Ника прижалась к противоположной двери — между ними осталась нейтральная полоса из чертежей и желтого пластика. Виктор завел мотор, выехал со двора. Соня пристегнулась, опустила козырек от солнца. В зеркале заднего вида мелькнул дом — серая панелька, четвертый этаж, балкон с засохшей геранью. Соня отвернулась.

На Бакунинской Виктор потянулся к магнитоле. Соня внутренне приготовилась, что сейчас зазвучит классический инструментал, может, Шостакович, может, что-нибудь из тех мрачных немцев, которых слушают мужчины с чертежами и мозолями на пальцах. Из динамиков полилось что-то совсем другое: хриплый голос, расстроенная гитара, барабаны вразнобой, и поверх всего — тягучий, пьяный, невозможно красивый вой.

— Это что? — спросил Егор с заднего сиденья.

— «АукцЫон», — сказал Виктор.

— Господь, дай мне сил… — горестно протянула Ника.

Виктор не удосужился отреагировать. Он вел машину и слушал, и Соня заметила, что пальцы на руле чуть расслабились. Песня ползла, раскачивалась, голос заходил на второй круг припева:

— Я сам себе и небо, и луна, голая довольная луна, долгая дорога, да и то не моя…^[2]

Соня не заметила, как начала подпевать. Тихо, почти про себя. Виктор покосился на нее, и на его лице появилось что-то новое — намек на удивление. Соня не стала останавливаться.