Книга Кровный омут, страница 102 – Наталия Лирон

— Я уезжаю, – взгляд исподлобья, – не могу больше. Или окажусь в дурке, как мать, или покончу с собой, или припрусь к тебе под крылышко – тот же дурдом, только звучит как будто бы благороднее.

— Куда? – ничего не отвечаю на «дурдом».

— Опять в Новосибирск, – она крутит головой, инстинктивно пытаясь сбросить свой платок. – Как ты можешь носить все время эту дрянь?

— Я уже привыкла, – я улыбаюсь.

Мы прохаживаемся по монастырскому саду, я еще даже не послушница и вольна выходить за ворота без благословения, но стараюсь придерживаться внутреннего распорядка и правил.

— Господи, бред, просто бред! – Тоня останавливается. – Ты это серьезно, Сонь? Ведь мы…

— Да, я помню, – останавливаюсь вслед за ней, – только я собиралась самоубиться, а ты этого и не заметила. Это смертный грех, так бы я к сыну и мужу точно не приблизилась. Даже представить жутко, что это у меня вполне могло получиться. Если ты пришла снова говорить на эту тему, то напрасно.

Молчит. Поворачивается и идет по дорожке:

— Мне просто очень тяжело жить. И тяжело видеть, что тебе жить легче.

Усмехаюсь:

— Ты и понятия не имеешь, как я себя чувствую на самом деле.

— Тогда зачем? – недоумевает она. – Зачем тогда, Сонь?

— Искупление, – удивляюсь ее непониманию. – Я не спасла их, не сумела уберечь. Почему же я должна искать легкой судьбы? Ты не мать одному и не жена второму – твоя совесть как раз куда чище моей.

— Ой, я тебя умоляю, – закатывает глаза, – наслушалась тут своих сектантских проповедей.

— Брось, – указываю на лавку, – можем сесть, если хочешь. Какие уж там сектантские проповеди…

Из-под ее черного платка торчат рыжие кудри – огненные и яркие в серо-будничной осенней хмари. А под импровизированной юбкой (кусок ткани на тесьмах, обернутый вокруг бедер) длинные ноги в узких джинсах. Она всегда была красивой. И всегда одна – как так вышло-то?

— Слушай, – мне хочется спросить, – а почему у тебя никогда не было ни парня, ни мужчины?

Она снова останавливается:

— Что?

— Знаешь, я сейчас подумала, что ты ведь очень красивая, намного симпатичнее меня, а парня у тебя вроде никогда и не было. Как так получилось?

— Ерунда, – задумывается, – и если ты не знаешь, это не значит, что у меня никого не было. Я просто не рассказывала.

— Да? – смотрю с сомнением. – А почему?

— Мы что, сейчас будем говорить о моей несложившейся личной жизни? – возмущается Тоня.

Откровенно говоря, я не понимаю, зачем она приехала, и не знаю, о чем говорить. Мы стоим возле лавки, так и не садимся. Она вздыхает. Я вздыхаю. Между нами пропасть их смертей. Их жизни нас связывали, их смерти – развязали.

— Мне жаль, что все так, – наконец говорю я.

— Ты что, тут навсегда? – В ее лице сомнение, сожаление.

— Пока не уверена, но похоже на то, – пытаюсь улыбнуться.

— Кошмар! – кривится она. – Ты уже монашка или еще нет?

— До монахини мне еще далеко – это не экзамен и не быстрый путь. Но я и не тороплюсь.

— Гм… да, – Тоня разводит руками. – Как может человек так сильно поменяться всего за несколько месяцев?

Развожу руками:

— Жизнь меняет. И смерть тоже.

Она разворачивается в обратную сторону:

— Я уезжаю послезавтра. Не знаю, как долго мы не увидимся. Думаю, что очень долго. Мне работу предложили. Хорошую.

Вокруг нас топорщат узловатые ветки облетевшие яблони. Поздняя осень наполняется неспешной вдумчивостью и тишиной. Я уже привыкла к размеренности монастырской жизни, к строгому распорядку, а главное, к тому, что не нужно ни о чем думать, не нужно принимать никаких решений – тебе говорят, что делать и как, ты ничего не решаешь сам. И это так освобождающе легко!