Книга Кровный омут, страница 103 – Наталия Лирон

— Как мама? Как отец? – спрашиваю я, чувствуя легкий налет вины.

— А, – она отмахивается, – отец все так же бухает, того и гляди сопьется, мать в дурке. Что тут говорить!

— Как же они останутся, если ты уедешь? – мне неловко спрашивать.

— Ты же уехала, – с нажимом говорит она, – и ничего. Тебя же это не остановило. Меня тоже не остановит. Я нашу квартиру сдала и перевела мать в платную клинику. Ну как клинику – там что-то среднее между дуркой, санаторием и домом престарелых.

Подходим к вратарне.

— Спасибо, что рассказала, – мне и хочется с ней распрощаться, и не хочется.

— Обращайся, – в голосе сарказм. – Слушай, неужели ты и правда готова провести тут всю жизнь? – Тоня подергивает плечом, оглядывая обитель – простой деревянный храм, двор в размякшей осенней грязи.

— Поживем – увидим, – что я еще могу ответить? – Пока я отсюда уходить не собираюсь.

Мы входим внутрь, где Тоня снимает с себя черный платок и длинную юбку.

Сестра Макрина, несущая послушание во вратарне, поглядывает на ее огненные локоны с любопытством. Я тоже. Конечно, я не забыла, как выглядит моя сестра, но все равно смотрю со странным любованием, стараясь запомнить ее образ. Наверное, мы действительно еще долго не увидимся. Мне нравится в ней все: рыжая копна волос чуть ниже плеч, узкие джинсы, стройные ноги. Кажется, она похудела – заострился подбородок и четче обрисовались скулы. Мне хочется ее обнять, я подхожу ближе, но так и остаюсь стоять:

— Береги себя, Тоня, и прости меня за все, пожалуйста.

— А, – она шмыгает носом совсем как в детстве, – пусть твой бог тебя прощает. Ты мой телефон помнишь?

Киваю.

— Позвони, если соберешься вернуться, – она застегивает пуховик.

— Хорошо.

— Я серьезно. Если соберешься уйти из своей богадельни, – она не стесняется говорить при монахине, – позвони.

Сестра Макрина с удивлением встает из-за прилавка.

— Тебе пора, – мне становится неловко.

— Да уж точно, – кривится Тоня и берется за ручку тяжелой двери. – Ты хоть не болей тут, – толкает ее всем весом и делает шаг за ворота. – Пока.

Слезы подступают к глазам – увидимся ли мы вообще когда-нибудь?

— И ты не болей, – едва успеваю сказать я ей вдогонку. И крещу в закрытые двери: – Пока, сестра.

Пять лет назад

Звезды через пустые глазницы вываливаются из темного черепа ночи – минуты медленные, как мерзлая недвижная смола. Я хочу домой. Просто – домой, к маме. У меня давно нет ни дома, ни матери, и я так скучаю. Мысль перескакивает – хоть бы все остались живы после пожара в монастыре. Как там матушка Агафия?

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную… Господи Иисусе Христе…» Губы шепчут мантрой вечную молитву… «Господи…»

Телик немного помогает отвлечься, «забить эфир», но через час бесконечного мелькания картинок меня физически начинает тошнить, в глазах рябит, и голова наливается тяжелой болью. Нажимаю на кнопку пульта, и экран милосердно гаснет, снова оставляя меня в пустоте боли и надежды. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий…»

Измученное сознание выключается в восьмом часу утра, когда весь мир бодро чистит зубы, собираясь на работу. Смутно, будто через пелену в коротком сне, я вижу своего длинного Федьку на кухне с чашкой кофе в руках и наушниками на голове – он смотрит новости стоя, опираясь на угол стола, и слегка улыбается, когда я вхожу в дверь.