Книга Кровный омут, страница 125 – Наталия Лирон

— Тонь, мне не надо, – я мотнула головой, от чего она тут же отозвалась болью, – меня и так мутит – наверное, сотрясение.

— Наверняка, – она поднесла мне рюмку ко рту. – Пей!

— М-м, – я плотно сжала губы.

Она надавила пальцами мне на щеки так, что ногти впились в кожу. Я уступила и открыла рот, куда она тут же влила коньяк. Зажала мне рот рукой. Я проглотила.

— Как маленькая, честное слово. – Тоня вытерла руку от моих слюней о мою же кофту и налила по второй. – Так и разговор пойдет веселее.

Вторую я выпила, не сопротивляясь.

Горячее тепло проникло внутрь и разбежалось предательской слабостью по плечам, спустилось на спину, мягко прошлось по затылку и осело где-то в груди густым киселем.

Она подбросила еще дров в печь и уселась на диван напротив меня, прикрыв ноги пледом, – все равно холодно. Пока дом нагреется…

Я молча смотрела на нее и не могла поверить в то, что это та самая Тонька – моя сестра, которая обожала брата и всегда во всем ему помогала, с которой, будучи школьницами, мы болтали по ночам о новых прическах, оценках и мальчишках.

Каким бы близким ни был тебе человек, ты никогда не узнаешь его до конца. Как часто мы задумываемся о том, что лучше действительно не знать? Хочется быть ближе, ближе, до самых косточек, до самого нутра. Но у каждого свои демоны. И некоторые из них не знают жалости.

Никогда я не чувствовала близость тьмы так явно, никогда она не была такой настоящей – густой и кипящей, как адова смола.

— Я не дочь твоего отца. И сестра тебе только наполовину. – Тоня посмотрела на меня в упор.

— Знаю, – перебила я, – люди из Серегиной службы безопасности это уже выяснили.

— Вон как… – по тону не было понятно, что она чувствовала. – Все банально и просто: познакомилась с неким красавцем – кажется московским. Не устояла, переспали, и вот – извольте. Папаша твой нарисовался почти сразу после моего рождения, мать за него ухватилась двумя руками. Она ж красивая была – эдакая рыжая бестия, глаз не отвести. Помнишь ее фотки в молодости?

— Угу.

— Вот он и польстился. И тебя мать быстро родила, – она встала еще за коньяком, – чтобы крепче его привязать. А потом сразу и Женька́ – чтоб цепями да накрепко! Она мне многое рассказала, когда уже совсем стала путаться во временах. Язык-то как помело.

— Тонь, я уже пьяная…

— И хорошо, а то по трезвяку эту муть слушать совсем тошно будет, – она влила мне в рот еще алкоголя. – Боже, как же я этих тварей ненавижу, – ее даже передернуло. – Жека… Жека-Жека, золотой мой мальчик, – она тоже пьянела, – помнишь то лето?

— Помню, – вспоминать мне совсем не хотелось.

— И как тогда нам повезло оказаться в лагере? До сих пор удивляюсь. Он же поступил в тот год, помнишь? В Неметчину эту проклятую.

Я кивнула:

— Он тогда так радовался.

— Это папаша ваш радовался, а не он, – она скептически хмыкнула. – Для Жеки это была чистой воды каторга.

— Брось, – я покачала головой, – ему нравилось решать задачи.

— Ему нравилось, чтобы отец был им доволен, – Тоня сделала из своей рюмки очередной глоток, – а не эти паршивые задачи. Какая же ты была слепая курица! Тупая, слепая дура, думающая только о своей рапире!

— Перестань! – я разозлилась.

— Ну да, – пьяно кивнула она, – а то что?

— Отец его любил, – я вспомнила, как они что-то увлеченно обсуждали и говорили о высоких материях.