Книга Кровный омут, страница 128 – Наталия Лирон

— Тогда почему он рассказал тебе в лагере? – Я смотрела ей в глаза.

— Потому что не рассказать уже было невозможно, – сказала она тихо и поежилась. – Все равно холодно. – Потрогала стену: – Генератор скоро сдохнет. Но он отказывался ехать… всегда отказывался, говорил, что должен спасти всю семью и что мать с отцом его предательство добьет. И что он не может с ними так поступить, что мама его уговаривала со слезами на глазах и что она на него сильно рассчитывает…

Тот день висел над нами жарким недвижным куполом, в котором слышался говор и смех детей, гудение пчел, жужжание мух и тонкий писк комаров. Пахло близкой водой и нагретым песком. И было так жаль, так жаль его, думала, сердце разорвется на куски и вывалится через пятки, к чертям собачьим.

Я посмотрела ему в глаза:

— Жек, поехали со мной! Новосибирск далеко. Очень далеко, за тридевять земель от нашего распрекрасного Питера, – тебя там никто не достанет, я обещаю. Клянусь! Если что, мы и оттуда сбежим в какой-нибудь Петропавловск-Камчатский или холодный Сургут. Или в таежную деревню.

Он все смотрел и смотрел через мое плечо в далекое небо, жевал соломинку – невозможно красивый! Наконец он перевел взгляд на меня и просто сказал:

— А поехали!

— Что?! – Я не поверила своим ушам.

— Поехали! – повторил он.

Я опешила:

— Жек, ты не шутишь? Я ведь… всерьез спрашиваю.

— Не шучу, – он улыбался, но совсем было непохоже, что смеется надо мной. – Не шучу. Поехали. А если найдут – значит, найдут.

Я села, чуть толкнула его в бок, он сел напротив:

— Жень, поклянись мне, что ты не шутишь и не… ну в общем, что это правда, что ты действительно поедешь со мной!

Он смотрел на меня искрящимися веселыми глазами. В них было столько света и солнца:

— Клянусь, Тонька, клянусь всем, чем хочешь. Вот закончится лагерь – мотанем в Новосибирск. И бог с ним, с Пределом.

— А как же… – Я все еще сомневалась – уж как-то он слишком легко согласился. – Ты ведь говорил, что не можешь, что отец, мать… Как так? С чего это ты вдруг передумал?

У него заходили желваки и непроизвольно сжались челюсти:

— Ничего, как-нибудь…. Мы ведь справимся без их помощи? Я работать пойду, обещаю! Я просто, понимаешь, Тонь… не могу. Как подумаю, что нужно ехать в эту чертову Германию, так тошно становится. Что я там буду делать? Знала бы ты, как я ненавижу математику!

— Я знаю, Жек. Я знаю. Но, глупый, тебе же учиться надо! А работать я пойду! Да и не волнуйся ты об этом, проживем как-нибудь. Мы молодые, здоровые.

— Ну да… – Он потер руки, будто вдруг стало зябко. – Ну да.

Мне хотелось его потрясти за плечи, сказать, что все будет хорошо, что мы как-нибудь справимся. И стало страшно от собственного счастья и от того, что он снова может передумать.

— Давай детей сегодня на тихий час раньше уложим, а? Сядем и все обсудим, ладно?

— Давай! – коротко кивнул он, повернулся к поляне и громко крикнул: – Отря-я-яд! Строо-о-о-иться! Идем в лагерь! О-обед!

Мальчишки плескались в озере, подбрасывая легкий надувной мяч, я смотрела на него неотрывно. Такой синий, ультрамариново-синий, он со звонким шлепком стукался об воду – бамц, бамц, бамц… Солнце мелькало бликами, искрилось на его коже, застревало в слипшихся мокрых ресницах. В Жекиных глазах светилось счастье. Таким счастливым я его ни разу еще не видела, ну разве что в глубоком детстве.