Книга Кровный омут, страница 176 – Наталия Лирон

От горькой таблетки на глазах выступают слезы, я хватаю стакан с холодной водой – запить.

— И не вздумай тут рыдать, – врачиха хмыкает, – слезами горю не поможешь. Заруби себе это на носу. Все, давай ложись.

Вытираю свои слезы, безропотно раздеваюсь и ложусь, дрожа от холода, пытаясь натянуть на себя хлипкое одеяло.

— Не укрывайся, – строго говорит очкастая тетка, – тебе укрываться нельзя, чтобы температура не росла. Поняла? Лежи тихо, я приду – проверю.

Она ушла. А я осталась лежать – в одних трусах, не накрытая, дрожащая, с ужасом ожидающая, что вызовут «взрослого врача» из «скорой», и он со мной будет делать что-то болючее и плохое.

Мир тогда казался огромным и холодным, а я в нем – крохотной и безвольной щепкой, плывущей по поверхности волн.

Помню, как я неподвижно лежала и грызла край подушки, чтобы не сойти с ума, не дать себе уснуть и не умереть.

Сколько прошло времени? Я понятия не имела, но, когда услышала знакомый голос, то несмотря на все запреты, вскочила и побежала голышом в коридор: «Ма-ма! М-м-ма-а-м-м-а, мама!»

Она присела, я добежала и вцепилась в ее кофту: «МА-МА!» И тут же заревела в три ручья. Она обняла меня крепко и погладила по голове:

— Тише. Тише, тише.

Один миг… один-единственный миг, когда я ощутила ее любовь. ОДИН! За всю мою жизнь! О-Д-И-Н. Когда она была нежна со мной. Неизбежная жалость к маленькой больной девочке.

Как же я скучаю по тебе, мама! Как невероятно скучаю! По той маме, которая была у меня в тот единственный миг жизни, в который я почувствовала любовь.

И как же я рада, что то безобразное чудовище, которым ты потом стала, наконец-то прекратило свою пустую, нелепую жизнь.

Кладу ладонь на грудь, безотчетно похлопывая, потом обнимаю себя за плечи – все хорошо. Все будет хорошо. Снова беру телефон – мне нужно услышать одного человека. Одного-единственного. На все времена. Нажимаю вызов – гудки, гудки…

— Привет.

— Привет, мам, что-то срочное? – похоже, Кира торопится.

— Бежишь?

— Нет, я у Даши, – чуть смущаясь, – мы тут это… дядь-Сережина жена нас обедать усадила.

— Ясно, – улыбаюсь, – обедайте, привет ей большой от меня передавай. Я просто хотела сказать, что очень тебя люблю. Ты самый крутой сын, какого только можно придумать!

— Мам, – тревожится он, – что-то случилось? – и в сторону: – Щас-щас, Сонька, щас, погоди.

— Все хорошо, коть. Вы зайдете сегодня? – понимаю, что, скорее всего, он сидит за столом. – И тезке моей привет тоже передавай, – слышу на заднем фоне тоненький голосок.

— Хорошо, – голос теплеет и немного отдаляется, – тебе от моей мамы-Сони большой привет, кнопка. И… Даш, мы же заедем, да?

Со стороны слышится:

— Угу-угу.

— Только ближе к вечеру, ладно? – Он пытается говорить со всеми сразу.

— Да, не волнуйся, если что – звоните.

— Ладно, – и снова тревожно: – Точно все хорошо?

— Точно, – внутри разливается тепло, – не переживай. До вечера. Пока.

— Пока.

Сажусь на подоконник, обхватываю колени руками – тополя, тополя, тополя… и светлое небо над ними. В последние пять лет я к ней так и не ходила. Только регулярно переводила деньги в клинику на содержание, и все, вроде ее и так не было в моей жизни, но только сейчас, когда старшая медсестра Егоровна или Валерьевна деревянным голосом сообщила о ее смерти, я почувствовала густое одиночество, встающее за спиной. И шепоток вечности: «Ты следующая». Да, я знаю. Знаю.