Книга Помоги мне умереть, страница 176 – Наталия Лирон

— У меня есть я, – от того, что я это говорила вслух, становилось легче, – и… Семён, кажется, мы оба знаем, что «быть со мной, когда…» – это хороший предлог для того, чтобы быть со мной и потом.

— Да, – он, похоже, немного удивился, – я и хочу и быть сейчас, и быть потом. Я не верю в то, что ты ко мне совершенно равнодушна. Я видел твои горящие глаза, смотрящие на меня.

«Горящие глаза…»

— Я и не отрицаю. Конечно, я была в тебя влюблена по уши…

— Вот же! – воскликнул он радостно.

— Была… – я посмотрела на него спокойно, – ключевое слово бы-ла. Сейчас нет ничего. Правда ничего, прости.

— Погоди… – он опешил, – но ведь совсем недавно у нас был отличный секс…

— А, – я махнула рукой, – я тебя умоляю, это не про любовь. Мне просто нужно было почувствовать себя живой. Это как наркотик, аддикция…

— Только и всего? – разочарованно протянул он, кривовато улыбнулся – Неужели?

— Да, – я не улыбалась, – на самом деле всё закончилось ещё там, в Израиле. Когда Дима повесился. Будто свечу задули. И сейчас мне кажется, что я вообще ничего не могу почувствовать. Ни к кому. К тебе – точно не смогу, прости, Семён.

Он молчал. Потом взял меня за руку:

— Я не могу просто так взять тебя и отпустить. Не мо-гу. Я слишком много всего терял.

— Можешь, – я высвободила руку мягко, – если ты действительно хоть что-то ко мне чувствуешь и желаешь добра, лучшее, что ты можешь сделать – это уйти. И как можно быстрее меня забыть. Я просто не смогу начать с тобой с чистого листа. Не получится. Как бы я этого ни хотела. Да я и не хочу.

Семён хмыкнул:

— Забыть… Таких, как ты, не забывают.

— Прости, – я посмотрела на часы, – мне нужно возвращаться к сыну. Не приходи больше. Пожалуйста. Это тяжело, да и ни к чему – давай отпустим уже друг друга и будем строить свои жизни дальше, не тратя попусту время.

Он снова замолчал, но не двигался с места. В тёплом августовском вечере резные тени от листвы обозначились резче, пряча в ломаных складках безысходность и печаль.

Его глаза блестели чёрными вишнями. И я отдалённо почувствовал странное узнавание того любования, которое когда-то рождалось во мне, когда я видела его лицо. Сейчас мне казалось, что это было так давно и не со мной.

Семён сделал шаг ко мне – и легко обнял за плечи.

— Ты удивительная, Марин. Я искренне желаю, чтобы жизнь была к тебе милосердна. Спасибо за это время вместе. Если нужна будет помощь или что угодно – звони не колеблясь, всё, что я могу для тебя сделать, всегда сделаю. Слышишь?

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю, – твёрдо сказала я, зная, что никогда не позвоню.

Он легко поцеловал меня в щёку, в лоб.

— Ну, пока.

— Пока, – эхом откликнулась я.

Семён развернулся и тихо пошёл в сторону выхода из больничного двора. Не оглядываясь.

Я знала, что он больше не придёт. Не позвонит. И не напишет.

Данька, Данечка, мой старший сын, который перерастёт Егора на много-много лет.

Я топчусь в аэропорту у выхода прилёта, выглядывая светловолосую голову.

И радостно улыбаюсь, узнавая.

Волосы длинные, оброс совсем, незнакомая одёжка, здоровенный чемодан.

— Детёныш! – Я обхватываю его крепко.

Этот «детёныш» на полторы головы выше меня и прилично раздался в плечах.

Молчит.

— Ну и здоровый же ты!

— Угу, – кивает.

— Плаваешь?

— Угу.

— Всё ещё сильно заикаешься и стесняешься говорить? – Я делаю попытку подхватить его чемодан, но он мотает головой и отталкивает руку.