Книга Помоги мне умереть, страница 179 – Наталия Лирон

— Насколько сильные боли в последние дни? Недели? Я не знаю… Фёдоров сказал, что перед концом возможно светлое окно. Что это за «окно»? Как надолго? И, в общем, Иван, мне нужно знать, к чему готовиться.

— Я понял, – вздыхает он, – не буду врать, Марина, я не онколог, но те пациенты, которых я наблюдал, умоляли дать им умереть.

— Господи. – Меня прошибает холодный пот.

— Как вы понимаете, эвтаназия у нас не разрешена. – Его голос продолжает ровно литься из динамика.

Молчу.

— Марина, вы в порядке?

— Но что-то же можно сделать? – говорю с нажимом, держась одной рукой за запястье другой.

— Морфин и фентонил по мере необходимости, но, чтобы не было угнетения дыхания, и… – он запинается, – ждём, пока природа сделает остальное.

— И сколько времен может понадобиться до естественного исхода?

Легче… немного легче, заставляю себя дышать медленно, расслабляясь, смотрю на промокающие берёзы, подрагивающие листья кустов – они тут были давно и останутся после…

— Всегда по-разному, – наконец отвечает доктор Овербах, – может, неделя, может, месяц.

— Месяц?! – едва не вскрикиваю я. – Целый месяц?

— Марин, что вы хотите, – говорит он после паузы, – врачи – обычные люди, а не боги – мы можем строить предположения и прогнозы, но решает судьба.

Я всё смотрю на деревья и кусты, дождь усиливается, надо ехать к Егору. Надо ехать, надо ехать, надо ехать…

— Марина?

Вздрагиваю – я и забыла, что Овербах ещё тут, желание прошло, и я будто бы обмякла.

— Да, простите.

— Марина, – медленно говорит он, – Фёдоров – лучший, поверьте. Я давно его знаю, и он постарается сделать всё возможное и даже маловозможное.

— Понимаю, понимаю, – говорю дежурные фразы, – спасибо.

— Да, и доктор Снегирь просила передать, что приносит свои искренние извинения, она бы хотела…

— Господи боже, – меня взрывает злостью, – передайте ей, чтобы она засунула свои извинения… Сейчас не до запоздалых извинений. И вообще не до неё совершенно!

Овербах молчит.

— Извините, Иван, мне пора ехать.

— Вы мне позвоните в случае… – Он замолкает.

— Позвоню.

Отключаюсь и кладу голову на руль.

Не могу. Я так больше не могу. Сколько? Сколько ещё? Сколько судьба будет мотать из меня километры боли? Иногда мне кажется, что внутри настолько всё стало железным и атрофировалось, но… нет, смерть находит крохотный игольчатый лаз и проникает внутрь, протыкая ржавыми иглами насквозь, будто и нет этой наращённой брони.

Всё крутится вокруг его смерти. «Сообщите, когда», «дайте знать, как случится». Она висит в воздухе тяжёлым будущим и всё никак не может облечься в настоящее.

А настоящее живёт только любовью и болью. Оно огромным космосом пытается вместиться в отведённые минуты, часы, дни, которых так мало. Катастрофически мало. И боли в этих минутах становится всё больше, больше, больше… она сжирает любовь, она не оставляет ничего, уничтожая всё подчистую. Из этого и состоит ад – из боли и беспомощности.

Я сжимаю руль изо всех сил и поднимаю голову, я всё ещё возле магазина на парковке, смотрю на часы – я уже давно должна быть в больнице.

Сейчас, сейчас, мой хороший, сейчас. Беру телефон с соседнего сидения и быстро пишу сообщение, что буду чуть позже.

Завожусь, трогаюсь… и давлю на тормоз.

Надо это сделать. Надо. Надо.

«Твою ж мать!»