Книга Помоги мне умереть, страница 180 – Наталия Лирон

Не думай, просто делай!

Беру телефон, выбираю из списка ещё одно имя – долгие скучные гудки монотонно ложатся в замкнутое пространство машинного салона. Раз… два… три… четыре… «Абонент временно…»

Отбой. И ладно, и бог с тобой, значит, не судьба. Выдыхаю, становится легче, откладываю мобильник в сторону.

Но через полминуты он перезванивает сам:

— Марина Владимировна? Добрый день.

— Здравствуйте, Геннадий. У меня к вам просьба, которая может показаться странной. Ваше предложение о помощи ещё в силе?

— Разумеется, – у него спокойный и размеренный голос, будто говорит робот, – я вас слушаю…

Добравшись до больницы, я обнаруживаю вместо двух стаканчиков мороженого липкую белую жижу и вафельную тряпочку – всё выбрасываю в ближайшую урну и иду в палату.

Егору укололи дополнительную дозу обезболивающего, он спит.

— Сегодня не лучший день, – сообщает Марта.

— Дальше будет хуже, да? Плохих дней станет больше?

— Гм… – Она закусывает губу.

Никому не нравятся такие вопросы. Как на них ответить?

— Вы не волнуйтесь, я спокойна, просто лучше знать, как есть. Один раз нас уже неоправданно обнадёжили, и ничего хорошего из этого не вышло.

— Марина Владимировна, – она опускает глаза, – вам лучше поговорить с доктором. Валентин Николаевич прекрасный врач, он…

— Конечно, – делаю к ней шаг, – я спрошу у Фёдорова.

Она медленно идёт к двери, оборачивается и шепчет, чтобы не разбудить Егора:

— Обычно ухудшение резкое, и дальше уже постоянно на морфине с фентонилом. Может, на неделю, может, на две, иногда бывает месяц.

Я киваю с благодарностью:

— Спасибо.

А когда она уходит, я смотрю на спящего сына. Даже во сне по его бледному лицу пробегает судорога боли, он так давно к ней привык, что уже не знает, как быть БЕЗ. Просто иногда она чуть меньше и переносимей.

Бедный мой детёныш. Я вспоминаю, каким он был маленьким. Весёлый и любопытный, тихий и созерцательный – всё месте. Тогда мне казалось, что порой он немного «не здесь» – он мог долго во что-то вглядываться, сидя неподвижно, или увлечённо лепить пластилин или тесто – быть полностью поглощённым процессом, в отличие от Даньки, которому трудно было долго на чём-то сосредоточиться.

Как я буду без него?! Мне казалось, что его боль перетекла в меня и навалилась холодным чугуном на грудь.

А потом? Что будет потом?

Стараюсь переключиться, снова возвращаясь к одной мысли и снова гоня её от себя.

«У тебя есть Данька, которому нужна помощь, у тебя есть маленький Мишка и пожилая Галина Ильинична. У тебя есть для чего и зачем жить. У тебя есть, ЕСТЬ, всё есть… Даже не думай об этом, не думай! Тебе нельзя. Ты просто не сможешь это сделать. Не имеешь права».

Сажусь на кресло рядом с кроватью Егора и достаю вязанье, пытаясь дышать ровно, унять возбуждение. Из одной петельки вывязываю другую, и снова, и снова – вяжу это время для нас с ним вместе. Мне не хочется оставаться здесь, когда его не станет.

— Мам…

Вздрагиваю от его голоса.

Егор тянется к стакану с трубочкой, жадно пьёт и ставит обратно пустой, пытается отдышаться.

— К-как там Данька?

— Завтра увидитесь, – я улыбаюсь, наливая воду, – здоровенный такой стал, как лось, плавает много и патлы отрастил по плечи.

— Прикольно. Сильно заикается?

— Угу, – дотягиваюсь и включаю лампу над кроватью, – но он приспособился, завёл себе маленький ноутбук и печатает в нём, когда становится совсем трудно.