Книга Судьба играет в куклы, страница 145 – Наталия Лирон

— Мне тоже ужасно интересно, – бабушка достала маленькие рюмочки и разлила в них розоватую настойку, – маленькая торопыга – июньская, летняя. Ну, давай, пусть у этой девочки в жизни будет хороший светлый и длинный путь. И пусть ее мамочка поскорее поправляется.

— За них обеих! – мы чокнулись.

Я залпом выпила настойку – тепло прокатилось по горлу и улеглось уютным клубком в животе.

— Слушай, а папа не сказал, как назвали, – я достала из шкафчика сушки, – будешь?

— Угу, – кивнула бабушка, наливая еще по рюмочке, – что-то уже и есть расхотелось. А тебе? Сушки будут в самый раз. Может, поставишь чайник?

Я налила воды, чиркнула спичкой – чайник плоским дном встал на свое место. Маленькой мне всегда казалось, что если на плите стоит чайник, а под ним расползаются голубоватые лепестки, то все будет хорошо, значит, жизнь продолжается – и снова запахнет вкусной заваркой, лимоном, и мама с папой сядут пить чай. А мне можно будет забраться к папе на колени, отхлебывать свое теплое молоко и слушать, как они разговаривают. У папы на коленях всегда было хорошо – безопасно и правильно. Многие дети терпеть не могли теплое молоко. А я всегда любила. До сих пор люблю.

Скоро на папиных коленях будет сидеть другая девочка. И так же пить молоко. И слушать, как они разговаривают… мне вдруг стало грустно. Кажется, я совсем выросла.

Несмотря на то, что я уже училась в институте, только сейчас до меня дошло, что я совсем не ребенок. Больше не ребенок. Может быть, именно для этого понимания у меня должна была появиться маленькая сестра?

И приезд Темы, и Вацлав – вдруг стали неважными, хотелось одного – увидеть быстрее маму. И понять, что она поправится и все будет хорошо. Это странное «состояние средней тяжести» не давало мне покоя. Завтра с утра поеду за билетом.

Поезд медленно подкатывал к платформе, я искала глазами коренастую фигуру отца.

Вчера он позвонил ближе к вечеру и сказал, что маму завтра (а значит сегодня), если все будет хорошо, переведут из реанимации в обычную палату. А с малышкой все в порядке, ест за троих и растет на глазах, даже кувез не нужен.

— Пап! – я замахала ему рукой, стуча в закрытое окно.

— Девушка! – одернула меня пожилая полноватая проводница. – Ну что вы!

— Извините, – смутилась я.

Поезд наконец остановился, и сонные пассажиры, прихватив тюки и чемоданы, готовились к выходу.

Проводница оглядела всех, как цыплят, тяжко вздохнула, вышла первой, протерла ручки холодных перил и встала рядом.

Отец подошел к вагону, увидел меня, улыбнулся:

— Сейчас-сейчас, – он сначала подал руку женщине впереди меня, а уж потом подхватил мою сумку, – ого, тяжелая! Ты, никак, там камни везешь?

— Книги, – я улыбнулась и обвила его шею руками, – привет, пап, как же я соскучилась!

— Я тоже! – он чмокнул меня в щеку.

Я его оглядела – помятый, небритый, синяки под глазами. И, кажется, волос на голове стало меньше. Он выглядел явно уставшим. В брюках, на которых почти разошлись стрелки, но в свежей рубашке и летнем светло-сером пиджаке.

— Как мама? – тут же спросила я.

— Еще сегодня не был, – он пожал плечами, – рано. Пойдем вместе, в часы посещения?

— Конечно! – тут же отозвалась я.

Большая сумка перекочевала на его сильное плечо, и у меня осталась только маленькая.