Книга Развод по правилам и без, страница 4 – Лана Ривера

Иду первой. Чувствую его шаги за спиной — близко, слишком близко, будто конвоирует. Под рёбрами что-то сжалось и не разжимается — тупая, нехорошая тяжесть, как будто я проглотила что-то холодное и оно теперь лежит там, не двигаясь.

Фойе — небольшой аванзал, зеркала в полный рост, вешалки для пальто. Я мельком вижу себя в зеркале и тут же отвожу взгляд. Гардеробщица за стойкой смотрит в телефон с профессиональной невозмутимостью человека, который всё слышит и ничего не замечает.

Николай открывает тяжёлую дверь на улицу.

Дождь всё ещё идёт. Под козырьком — узким, едва прикрывающим крыльцо — чуть суше. Мы выходим, и ресторанный гул обрывается за спиной, как захлопнувшаяся крышка. Остаётся только дождь, и где-то за углом — машины, и запах мокрого асфальта, и его одеколон, тот самый, который я сама выбирала в прошлом январе, стоя у прилавка и думая, что знаю его вкусы наизусть.

Этот запах сейчас буквально не даёт мне дышать.

— Объясни, — говорю я.

Голос получается тихий. Тише, чем я хочу. Он дрожит, и я слышу это, и ненавижу себя за это — за эту дрожь, за то, что стою здесь в промокших туфлях и смотрю в пол, а не ему в лицо.

— Что тебе объяснять? — Николай засовывает руки в карманы брюк. Спокойный. Слишком спокойный. — Ты видела что видела.

— Ты сказал, что в командировке. До четверга.

— Командировка перенеслась.

— Коля, — я слышу, как голос ломается на его имени, и ненавижу это ещё сильнее. — Это же… это была Маша. Мария Владимировна. Ты сидел с ней в ресторане, вы…

— Аня. — Он перебивает меня — не резко, а именно так, как перебивают людей, которые говорят очевидное. — Давай без этого, ладно? Ты взрослая женщина.

— Без чего «без этого»?

— Без сцены. — Он смотрит на меня, и в этом взгляде я вдруг не узнаю человека, с которым прожила семнадцать лет. Или узнаю — но что-то, чего не хотела видеть раньше. — Ты же понимаешь, что здесь не место.

— Я… — я запинаюсь, и по старой привычке, которая бесит меня саму, добавляю: — Прости, я не хочу скандала. Я просто хочу понять.

— Нечего понимать.

— Это твоя… — слово не идёт, застревает где-то в горле. — Вы с ней…

— Это не твоё дело.

Три слова. Коротких, чётких, как захлопнутая дверь.

— Не моё дело, — повторяю я шёпотом.

Он вздыхает — тем долгим, усталым вздохом, который я знаю наизусть, — и трёт переносицу. Так он делал всегда, когда разговор казался ему нудным. Когда я просила его починить кран. Когда напоминала про родительское собрание.

— Аня. — Теперь в его голосе — почти сочувствие. Это почему-то хуже всего. — Ты сама понимаешь, как у нас всё было последний год.

— Что?

— Ну вот так. — Он делает неопределённый жест рукой. — Ты вечно на работе, вечно уставшая, вечно с головой в своих проектах. Мы месяцами не разговаривали нормально. Я для тебя был, что — мебель? Заплатить за квартиру, забрать Алину с тренировки и не мешать.

Что-то внутри меня — горячее, незнакомое — рвётся сказать: это неправда, это ты уходил в телефон каждый вечер, это ты отмахивался, когда я пыталась поговорить. Но вместо этого я слышу собственный голос — тихий, виноватый:

— Я старалась. Я просто… после бабушки мне было тяжело, и работы было много, и я думала, что ты понимаешь…

— Ты думала. — Он кивает, будто именно это и хотел услышать. — Вот именно — думала. А я живой человек, Ань. Мне тоже что-то нужно.