Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 102 – Таисия Шатская

— Откуда ты знаешь? — спросила Лиза.

— Сосчитал. По сменам караула, по приездам к Зубовым, по тому, как быстро Павел торопит переезд. Всё сходится на двенадцатом.

Она села в постели, натянула одеяло до груди.

— Ты пойдёшь туда?

Верский помолчал, глядя на тёмное окно.

— Если успею, — сказал он.

Лиза поняла, что это значит. Она смотрела на его профиль, на прямую линию носа, на заросшую щетиной щёку, и видела человека, который уже сделал выбор. Двенадцатого он уйдёт в замок, откуда, быть может, не вернётся. И она не станет его держать, потому что держать — значит хоронить.

— Тогда иди спать, — сказала она. — Двенадцатое ещё не наступило.

Он не лёг. Он остался сидеть, и она осталась сидеть рядом, и впервые за долгое время они говорили не о заговоре, не о цифрах, не о том, кто кого предаст.

— Когда это кончится, — сказала Лиза, — я хочу, чтобы Пётр вырос у воды. Не в Петербурге. У Ладоги. Чтобы он знал озеро раньше, чем город.

— Он и так его знает, — сказал Верский.

— Нет. Он его видел. А я хочу, чтобы он слышал.

Верский повернулся к ней. В темноте его глаза были не злыми, а усталыми, как у человека, который долго нёс камень и наконец позволил себе переложить его с плеча на землю.

— Когда это кончится, — сказал он, — мы уедем. Все трое. И пусть город сам говорит с рекой.

Лиза взяла его за руку. Он не отнял. Так они сидели до рассвета, и Пётр спал, не зная, что над его колыбелью решается судьба империи.

Финал. Часть 1

Девятого марта Лавр ушёл из дома на рассвете. Лиза проснулась от того, что в спальне было пусто и место рядом остыло: подушка с его стороны лежала ровно, не примятая, будто он не спал вовсе, а до утра сидел над бумагами.

Она накинула шаль и вышла на лестницу. Верский стоял в прихожей, застёгивая тулуп, больше подходивший извозчику, чем графу. Он давал распоряжения двоим своим людям — коротко, без интонации. Завидев её, он замолчал.

— Ты куда? — спросила Лиза.

— По делам.

— Каким делам в такую рань и в таком виде ?

Он не ответил. Подошёл, взял её за плечи, притянул к себе и поцеловал в лоб — сухо, поспешно, будто боялся, что не успеет.

— Не выходи из дома. До моего возвращения, ни шагу, поняла?

— Лавр...

— Я вернусь. — Он отпустил её и уже с порога, не оборачиваясь, бросил: — Если что, Шурка знает.

И он ушел, не через парадную, а через неприметную дверь крыла для слуг. Лиза осталась стоять на лестнице, прижимая к груди шаль, и слушала, как удаляются шаги. Ей хотелось верить, что он вернётся к вечеру.

Он не вернулся ни вечером, ни на следующий день.

Первую ночь она не спала. Вторую — ходила по дому, от окна к окну, и всё ей мерещились шаги у ворот. На третий день, одиннадцатого марта, в доме стало слишком тихо. Даже Шурка, вечно сновавшая по двору с крупой и хлебными корками, куда-то пропала. Её не было ни в людской, ни на кухне, ни на чердаке, где она разговаривала с Булкой. Лиза спросила у няньки, и та только развела руками.

— Не видали с утра.

Потом Лиза поняла, что Шурка не просто ушла. Она исчезла. Тихо, по-своему, как умела только она, — не оставив ни следа, ни записки. И от этого в доме стало совсем пусто.

Люди Палена пришли после полудня, не таясь.

Лиза услышала их ещё с лестницы. Во двор въехали несколько всадников, потом загрохотали сапоги по крыльцу, и в сенях раздался голос — ровный, канцелярский. Она сошла вниз, подняв на руки Петра.