Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 49 – Таисия Шатская

— А волховские средства?

Брови лекаря поползли вверх.

— Елизавета Михайловна, возможно ли, тратить столь ценные снадобья на уличных оборванцев?

— Скажите пожалуйста, Карл Рудольфович, наш дом похож, на дом нуждающихся людей ?

— Прошу простить меня, если посмел оскорбить вас, ваша светлость, признаться я просто не привык к такой.. кам.. доброте.

Лиза поняла, что хотел сказать врач. Имел в виду он вовсе не доброту, а расточительность и это возмущало. Почему покупку веера отделанного слоновой костью не считают расточительностью, а помощь ребенку считают блажью.

— Вы останетесь на ночь?

— Коли прикажете, останусь. Только мальчишке не я нужен, а сиделка. Жар будет ломать его до рассвета. А я бы пока лучше приготовил снадобье, коли вы настаиваете.

Лиза кивнула:

— Я сама посижу. Покажите, что делать.

Лекарь посмотрел на неё с сомнением, но возражать не стал. Объяснил про уксусные обтирания, про то, как менять тряпицы на лбу, про питьё — часто и понемногу. Лиза слушала, запоминая, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое, почти забытое за эти недели чувство: дело, которое нужно делать сейчас, сию минуту, не оглядываясь.

Поднявшись в людское крыло, она тихо вошла в комнату, где уложили детей. Младший лежал на узкой кровати, дышал неровно, в бреду что-то шептал. Старшая сидела на полу возле кровати, привалившись спиной к стене, и не спала. Увидев Лизу, она вся напряглась, как струна.

— Не спишь, — сказала Лиза негромко.

— Не ваше дело, — ответила девочка, но голос у неё был уже не тот, что на чердаке, — тише, усталее.

Лиза села на табурет у кровати, смочила тряпицу в тазу с водой, отжала и положила мальчику на лоб. Девочка следила за каждым её движением, не мигая.

— Как тебя зовут? — спросила Лиза снова.

Молчание, только глаза блестят, как у дикого зверька.

— Не хочешь — не говори. Но мне надо как-то тебя называть.

Девочка отвернулась.

— Шурка, — буркнула она наконец. — Меня Шурка. А его — Ванька.

— Шурка и Ванька, — повторила Лиза. — Хорошо.

Ванька закашлялся, заметался на подушке. Лиза придержала его за плечо, не давая сбить одеяло, и стала шептать то, что само пришло на язык: «Тихо, тихо, всё хорошо, вода все смоет». Она сама не знала, откуда брались эти слова — из тех ли ночей, когда она сама болела в детстве и дядя сидел у её постели, из того ли, что теперь, без дяди, в ней проснулась какая-то другая, незнакомая ей самой Лиза.

Шурка смотрела на неё во все глаза. Потом вдруг опустила голову на колени и заплакала — беззвучно, вздрагивая плечами.

Лиза не стала её трогать. Сидела и меняла тряпицы, пока за окном не посерело.

Верский вернулся поздно.

Лиза услышала его шаги внизу, в прихожей, и голос камердинера — короткий, негромкий. Потом шаги стали подниматься. Она сидела в гостиной, прямая, сложив руки на коленях, и ждала.

Дверь отворилась. Верский вошёл без стука, в дорожном сюртуке, и остановился, оглядев её — с головы до ног, медленно, как осматривают вещь, которую не ждали найти на прежнем месте.

— Мне доложили, — сказал он ровно. — Что в моём доме теперь живут двое уличных детей.

— В нашем доме, — поправила Лиза.

Он едва заметно повёл бровью.

— Пусть так. В нашем доме живут двое уличных детей, один из них болен воспалением лёгких, а моя жена всю ночь просидела у его постели вместо того, чтобы спать. Я верно понял?