Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 77 – Таисия Шатская

— Слушай её, — говорил он. — Река не злая. Она просто всегда хочет вернуться к себе прежней.

Тогда она не понимала. Теперь ей казалось, что она сама — та река: разлившаяся, мутная, разрывающая берега, и никто не стоит на насыпи желая успокоить.

Поместье встретило их запертыми ставнями и запахом нетопленого дома. Старый управляющий, седой, сгорбленный, суетился на крыльце, кланялся, причитал, что не ждали. Лиза узнала его по голосу раньше, чем по лицу.

Внутри было холодно и тихо, как в склепе. Воск на мебели, пыльные чехлы, в кабинете дяди — нетронутый слой тишины. Лиза прошла по комнатам, не снимая дорожного платья. Детская. Библиотека. Кабинет, где Афанасий Петрович сидел при свече над бумагами, пока она, девочка, подглядывала в щёлку.

Здесь пахло так же. Речной сыростью и сургучом.

Ванька стоял у печи, протянув к ней ладони, и Лиза велела управляющему разжечь огонь во всех комнатах. Горничная вскрикнула приоткрыв ящик с Булкой. Шутка тотчас прибежала спасать друга от ничего непонимающих слуг. Дом наполнился суетой.

— Не жалейте дров, — сказала она.

Наверху, в своей прежней спальне, Лиза открыла сундук. Платья, детские куклы, ленты. Под ними — письма отца, перевязанные выцветшей лентой. Лиза села на пол, прижала пачку к груди и не плакала. Только дышала часто, коротко, как после бега.

Она пробыла в поместье неделю, прежде чем появились брат и сестра Устюговы.

Они приехали под вечер, когда с востока тянуло дождём. Сказали управляющему, что слышали о приезде хозяйки и не могут не засвидетельствовать почтения. Лиза вышла к ним в малую гостиную, где уже топилась печь.

Григорий стоял у окна, теребя в руках шляпу. Он похудел с их последней встречи. Взгляд у него был тот же — тёплый, жадный, осторожный.

— Лизавета Михайловна, — он поклонился. — Простите за дерзость. Я…, мы не могли не приехать.

— Не дерзость, — сказала она. — Я рада вам.

И это была правда. После холодного дома на Миллионной, после молчания Лавра, после тошноты и страха знакомые, родные лица показалимь ей почти родным.

Она пригласила их к ужину.

К ночи начался ливень. Вода лупила по ставням, стекала с крыши сплошной пеленой. Управляющий доложил, что подъездную аллею размыло за час — в распутицу и шагу не сделать. Григорий, стесняясь, просил позволения переждать до утра. Анна только развела руками:

— Сама дорога решает за нас.

Лиза распорядилась постелить обоим в гостевом флигеле.

Утром дорога не просохла. К полудню дождь стих, но аллея превратилась в жёлтое месиво, по которому карета не прошла бы и четверти версты. Охрана Верского — двое молчаливых мужчин, которых Лиза велела звать по именам, — стояла у ворот и не вмешивалась.

— Придётся задержаться, — сказал Григорий за завтраком. В голосе его было больше радости, чем сожаления.

Анна промолчала, но угол её губ дёрнулся.

Дни потянулись один на другой. Лиза разбирала бумаги дяди в кабинете — пыльные папки, тетради, заметки на полях о даре. Григорий заходил под благовидными предлогами: приносил чай, спрашивал, не нужно ли принести лампу, сидел в углу с книгой, которую не читал. Анна держалась поодаль, но глаз с них не спускала.

Вечером третьего дня Лиза устроила ужин в малой столовой. Впервые за долгое время она смеялась — Григорий рассказывал, как в детстве учил её стрелять из лука, и как она попала не в сноп, а в ухо сторожевой собаке.