Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 79 – Таисия Шатская

— Дорога к полудню просохнет, — сказал он, обращаясь к Устюговым. — Кони ваши отдохнули. Сможете ехать.

Это был не совет. Это было приказание, обёрнутое в учтивость.

Анна улыбнулась:

— Благодарим, граф. Мы и сами засиделись. Не хотели обременять Елизавету Михайловну.

— Не обременили, — тихо сказала Лиза.

Лавр не посмотрел на неё. Он положил нож на тарелку, очень ровно, неспешно, и ничего не сказав вышел из столовой.

К полудню карету Устюговых подали к крыльцу. Дорога подсохла, только в колеях блестела вода. Анна укладывала вещи, Григорий в дорожном плаще мялся у входа, не сводя глаз с Лизы.

— Елизавета Михайловна, — тихо позвал он. — Могу я просить вас на пару слов? Не здесь. В гостиной, где нам не помешают.

Лиза хотела отказаться. Но Анна уже смотрела на неё тем самым внимательным, знающим взглядом, и отказ вышел бы грубостью при всех. Она кивнула и пошла за Григорием.

В малой гостиной было полутемно. Он закрыл дверь — не плотно, оставив щель, — и обернулся. Лиза увидела, как дрожат его руки, хотя в доме было тепло.

— Я не могу так уехать, — начал он. Голос его сорвался. — Я писал месяцами Лиза. А вы молчали. Та короткая записка, через Анну не в счет.

— Письма не доходили, — сказала она. — Я не знала.

— Теперь знаете. — Он шагнул ближе. — И я должен сказать, пока дорога не развела нас снова. Я люблю вас. Люблю, как не любил никогда и никого и уже не полюблю. Ваш муж — не ваша воля. Государь принудил вас, а не вы выбрали. Я видел, как вы несчастны. Он не любит тебя Лиза, и никогда не сможет полюбить тебя, как я. Ему и слово-то это неведомо, ведь его нет в инструкциях. –– Продолжал Устюгов сбиваясь с "вы" на "ты".

— Григорий Дмитриевич, — Лиза отступила на шаг.

— Беги со мной. — Он поймал её руки, поднёс к губам и стал целовать — запястья, костяшки, ладони, быстро, лихорадочно, как пьют в жажду. — Я увезу вас. За границу, куда угодно. Я всё устрою. Только скажите слово, и я не уеду один.

Лиза оцепенела. Губы его были горячие, мокрые, и от каждого прикосновения к рукам её передёргивало. Она рванула ладони к себе — он не сразу выпустил.

— Что вы делаете, — выдохнула она. — Что вы говорите. Я замужем, я…

— Он тебе чужой! Ты сама это знаешь.

— Отпустите меня.

Она дёрнулась сильнее, отступила к стене. Григорий снова потянулся к ней, и в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Верский.

Он не входил. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них. Взгляд его был пустым, безразличным.

— Карета подана, — сказал он ровно. — Вас ждут, Григорий Дмитриевич.

Григорий замер с протянутой рукой. Краска залила его лицо, от скул до шеи.

— Я объясню, — начал он.

— Не нужно. — Верский перевёл взгляд на Лизу, и ей показалось, что в комнате разом похолодало. — Елизавета Михайловна, проводите гостя.

Он посторонился. Григорий, не смея поднять глаз, прошёл мимо него вон. Лиза осталась стоять у стены, прижав руки к груди, и слышала, как в прихожей Анна говорит что-то звонкое, нарочито беззаботное, и как затихают шаги у крыльца.

Верский не сказал больше ни слова. Он закрыл дверь и ушёл.

Лиза сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и сидела так, пока не услышала, как отъезжает карета.

Весь день он не заговаривал с ней. Ходил по дому как по чужому, запирался в кабинете, не выходил к ужину. Дети — Шурка и Ванька — боялись его и зачем-то даже в детской говорили шепотом.