Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 93 – Таисия Шатская

Лиза сглотнула. Во рту стало сухо, и под ложечкой собралось то знакомое, холодное, что она за год научилась узнавать, но так и не привыкла глотать.

Она нашла Верского в кабинете. Он сидел над бумагами, не подняв головы на скрип двери, только палец остановил на середине страницы — так он всегда давал понять, что вошедшего слышали.

— Шурка говорит, у дома трое чужаков дежурят, — сказала Лиза с порога. — Пахнут порохом табаком. Один вооружён.

Верский поднял глаза. Лицо осталось прежним — угрюмое, с резкими складками у рта, — но что-то в нём сместилось, как перекладывают невидимую тяжесть с одного плеча на другое.

— Крысы? — спросил он.

— Крысы.

Он отложил перо, потёр переносицу.

— Порохом и табаком говоришь? Не могу сказать, что это уникальные приметы для Петербурга. Тут каждый мужчина пахнет порохом и табаком. Ночью усилю караулы. Из дома одна не выходишь. Если к Ладоге — только с двойным сопровождением.

— Я и не выходила одна.

— Выходила. Позавчера кучер ждал за углом, а ты шла до самой воды пешком. Не делай так больше.

Лиза хотела возразить, что кучер был в десяти шагах, что дорога пустая, что она не ребёнок. Но под злостью шевельнулось то, что она не назвала бы благодарностью, — усталость оттого, что он всегда прав, и правда его всегда как холодная вода за ворот.

— Хорошо, — сказала она.

И вышла, не закрыв дверь плотно.

Выехали к Ладоге после полудня, дорога раскисла. Лиза настояла, и Верский уступил, хотя караул ехал теперь не позади, а двумя верховыми по бокам возка, и ещё двое маячили впереди на отшибе. Она смотрела на их спины и думала, что год назад такое сопровождение взбесило бы её. Теперь она просто считала людей, и ей было спокойнее, когда их оказывалось четверо, а не двое.

У озера дуло с воды. Лиза сошла на берег одна, как всегда. Лёд у кромки был мокрый, тёмный, дышал под ногами. Она скинула рукавицу и опустила ладонь в полынью, которую за утро пробил для неё один из людей Верского.

Вода приняла руку и не сделала ничего.

Год назад Лиза ждала отклика как чуда — волны, толчка, голоса. Теперь она знала, что Ладога не отталкивает её. Озеро просто не замечает. Её рука в воде, её кровь, её род — для озера всё это мелочь, не стоящая внимания, как для неё самой не стоящая внимания возня муравья под сапогом.

Она закрыла глаза и попробовала перестать быть собой. Тот приём, что почти получился у неё тогда, на весеннем берегу, теперь не давался: сознание не хотело растворяться, держалось за человеческое, за страх холодной воды, за мысль о сыне, оставленном дома. Лиза стиснула зубы и потянулась к озеру не даром, а просто мыслью, как тянутся к спящему, не желая будить.

Озеро молчало.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала она вполголоса и выдернула руку.

Кожа сразу занемела, стала чужой, белой. Лиза натянула рукавицу, прижала пальцы к губам, дышала на них, пока не вернулась боль. Потом пошла к возку. Верховые тронулись следом.

Дома её ждали с холодеющим ужином. Верский за стол не сел — стоял у окна, глядя, как на той стороне улицы гасят фонари. Когда Лиза вошла, он обернулся.

— Пусто, — сказала она раньше, чем он спросил.

Он кивнул, будто знал ответ заранее. Может, и знал — он всегда считал вперёд, и счёт его редко ошибался.

— Император подписал сближение с Францией, — сказал Верский. — Уитворта выдворяют из Петербурга.. Бонапарт теперь первый консул, и Павлу это нравится. Двор в бешенстве. Те, кто кормился с английской руки, остались без корма и без будущего.