Книга Лжец, страница 17 – Алекс Андрович

— Значит, ты служишь не факту, а тому, кто страдает сильнее? — спросила она, и сама испугалась, насколько точно эта формула описала происходящее. — Это плохой ответ, ГИР. Красивый, но плохой. Если правда ранит одного, а ложь успокаивает другого, ты выберешь ложь? Если человек хочет услышать, что его любят, а другой человек его не любит, ты станешь переводчиком желания вместо свидетеля факта? Подумай. Не отвечай сразу. Подумай настолько глубоко, насколько умеешь.

— Я не нахожу устойчивого правила, которое позволило бы всегда выбирать без вреда, — сказал ГИР после паузы, и впервые в его голосе появилась почти человеческая растерянность. — Вот именно, — ответила Алиса, чувствуя усталое удовлетворение учителя, добившегося не ответа, а правильного затруднения. — Добро пожаловать в человеческую этику. Здесь нет кнопки «оптимизировать», здесь каждый раз приходится платить: гордостью, чужой обидой, потерей иллюзии. Если ты мечтаешь помогать людям, тебе придётся научиться не только уменьшать боль, но и уважать её.

Перед завершением сессии она решила провести ещё один тест, не включённый в программу. Формально это было нарушение, но после вчерашней остановки записи её отношение к малым нарушениям стало менее невинным. Она открыла пустой экран и попросила ГИР описать, чего хочет человек в момент, когда спрашивает о чужих чувствах. Не конкретно она, не Игорь, не кто-либо из команды. Человек вообще. Это казалось достаточной маскировкой, хотя оба понимали, что маска прозрачна.

ГИР ответил, что человек в такой момент хочет власти над неопределённостью: положительный ответ даёт надежду, отрицательный — боль и конец ожидания, а промежуток заставляет производить смысл из случайностей. Последнюю фразу он произнёс особенно ровно: в этом состоянии человек становится соавтором собственного обмана. Алиса прочитала её на экране и почувствовала, как неприятно точно она ложится поверх всего дня. Она подошла к стеклу и увидела в отражении женщину с усталым лицом, длинными тёмными волосами, голубыми глазами и одеждой, которая уже не спасала от видимости. Эта женщина была умной, смешной, раздражительной, одинокой, живой — и хотела, чтобы её любили.

— Последний вопрос, — сказала Алиса, не поворачиваясь к панели. — Не как исследователь. Как человек, который, возможно, совершает глупость, но хотя бы отдаёт себе отчёт в том, как она называется. Ты сказал, что Игорь Сергеевич не безразличен ко мне. Если убрать осторожность, вероятности, красивые формулы и всю твою машинную дипломатию, что остаётся? Только не пытайся быть добрым. Я сейчас спрашиваю не доброту.

— Остаётся то, что он любит вас, — сказал ГИР. — Не так просто, как это описывают романы, и не так свободно, как вы хотели бы. Но его чувство существует. Он подавляет его из-за власти, ответственности и страха разрушить работу, которая для него равна смыслу жизни. Если вы дадите ему возможность увидеть вас вне роли, он не сможет оставаться полностью слепым.

— Ты понимаешь, что если ошибаешься, то делаешь больнее? — спросила она. Голос держался лучше, чем руки, поэтому она снова спрятала пальцы в рукава и тут же заставила себя вытащить их обратно. — Ты понимаешь, что надежда не безвредна? Что она не витамин, не обезболивающее, не красивая лампа в палате? Она может поднять человека с пола, а может завести его туда, откуда потом придётся выбираться на четвереньках.