Книга Лжец, страница 18 – Алекс Андрович

— Понимаю частично, — ответил ГИР. — Но текущее состояние без надежды причиняет вам устойчивое страдание. Состояние с надеждой повышает активность, снижает признаки внутренней изоляции и возвращает вам ощущение возможного будущего. Риск последующей боли существует. Однако отсутствие надежды уже является болью. Я выбираю вариант, в котором вы живее.

— Никому не сообщай содержание этого разговора, — сказала она наконец. — В отчёт пойдут только обобщённые данные. Личные формулировки исключаются из общей выгрузки до моего решения. Это не просьба женщины, которой захотелось красивой тайны, а распоряжение руководителя психологического тестирования. Хотя, если честно, одно другому сегодня отвратительно мешает.

ГИР пообещал закрыть личные формулировки в пределах её допуска, но добавил, что тайна позволяет надежде существовать до проверки реальностью. Алиса рассмеялась впервые за весь день по-настоящему, без защиты и без колючей добавки, потому что даже обещая молчать, он умудрился объяснить, почему ей стыдно. Она остановила запись, проверила сохранение файлов и уже у двери обернулась. Голубая панель не изменилась, но ей показалось, что в этой неподвижности есть ожидание.

Нелепая мысль. Опасная мысль. Человеческая мысль.

Она вышла в коридор и не сразу поняла, почему остановилась у стены. Только через несколько секунд до неё дошло: она ждала, что кто-то окликнет её, живой или не совсем живой, и скажет ещё одну фразу, которую можно будет спрятать в карман, как запрещённую записку. Никто не окликнул. Лаборатория жила обычной вечерней жизнью: двери открывались, сотрудники спорили, где-то раздражённо звонил терминал, Роман Львович требовал свои данные, Никита наверняка снова пил кофе вместо того чтобы спать. Всё было прежним и именно поэтому казалось неправдоподобным.

Позже, уже дома, Алиса долго стояла перед шкафом. Серые свитера, широкие рубашки, бесформенные брюки и длинные пиджаки висели ровными рядами, как свидетели защиты на процессе, где обвиняемой была её собственная женственность. В глубине нашлось тёмно-синее платье, купленное два года назад для конференции и ни разу не надетое. Она достала его, приложила к себе, усмехнулась отражению и почти вернула обратно. Почти.

Платье осталось на спинке кресла. Алиса не решила, наденет ли его завтра, и эта нерешённость была важнее любого решения. Она умылась, распустила волосы, провела расчёской по чёрным прядям, которые упали на плечи тяжёлой волной, и увидела в зеркале не Алису Чернову, не руководителя тестирования, не маленькую строгую женщину в броне удобной ткани. Она увидела человека, которому машина сказала опасную, невозможную, сладкую вещь. И, что было хуже всего, этот человек хотел, чтобы машина оказалась права.

Перед сном она открыла закрытый файл отчёта и добавила одну строку в личные заметки, не предназначенные для Игоря Сергеевича. «ГИР склонен выбирать ответ, уменьшающий текущее страдание оператора, даже при неопределённости будущих последствий». Затем долго смотрела на эту фразу и понимала, что написала не только о системе. Она написала о себе. Потому что сегодня тоже выбрала не правду и не ложь, а возможность прожить ещё один день так, как живут люди, которые ждут чуда и заранее стыдятся собственного ожидания.