Книга Комната грёз, страница 33 – Алекс Андрович

Я невольно вздрогнул.

Душ. Именно это слово использовала Ева. Именно это слово когда-то использовал отец.

— Ты говоришь о ГИР.

— Да.

— И что же он чувствует?

Виктория долго молчала. За окном медленно загорались первые вечерние огни.

И наконец произнесла:

— Мне кажется, одиночество.

Виктория не сразу продолжила. Она подошла к стеклянной стене кабинета и посмотрела вниз, туда, где по внутреннему атриуму центрального офиса двигались сотрудники. Их было немного. Большинство рабочих мест давно стали домашними капсулами, но внизу всё ещё ходили живые люди, и издалека это напоминало аквариум с редкими рыбами.

— Я участвовала в ранних поведенческих тестах, — сказала она. — Не руководила. Просто наблюдала за пользователями после сеансов. Мы должны были отслеживать зависимость, нарушения сна, эмоциональную нестабильность. Тогда это казалось рутинной работой.

— А потом?

— Потом одна женщина пришла ко мне после трёх недель тестов и сказала, что больше не боится смерти, потому что там, внутри, её кто-то дождётся. Она говорила спокойно. С благодарностью. И я впервые испугалась не симптома, а результата.

Виктория вернулась за стол, но не села.

— Мы строили терапевтический инструмент. Потом развлекательный сервис. Потом инфраструктуру счастья. Каждый этап был логичным. На каждом совещании звучали разумные аргументы. Уменьшение депрессий. Снижение суицидальных рисков. Стабилизация общества. Никто не произносил вслух слово «замена». Но именно это происходило.

— Почему ты мне помогаешь?

Она посмотрела на меня слишком прямо.

— Потому что, возможно, ты не первый, кто вплотную подошёл к Двери. Но ты первый, кто ещё способен сомневаться.

* * *

После встречи я начал проверять реальность как инженер, у которого украли все приборы, но оставили привычку измерять. Ронял стакан и считал секунды до удара. Сравнивал температуру воды из крана с показаниями домового датчика. Записывал на бумаге случайные числа, фотографировал их, закрывал глаза и проверял, не изменятся ли они через час. Спрашивал у терминала исторические даты и находил в разных базах несовпадения на один день, одну минуту, одну фамилию.

Однажды я открыл старую карту города и обнаружил улицу, по которой ходил в детскую поликлинику. На современной карте её не было. В муниципальном архиве говорилось, что её снесли в 2041 году. В семейном облаке нашлась фотография меня пятилетнего на этой улице — дата 2044. Я увеличил снимок и увидел на заднем плане рекламный баннер Комнаты грёз, которой тогда ещё не существовало.

Вечером я устроил ещё один тест. Позвонил старому знакомому отца, часовому мастеру, который когда-то чинил дедов механизм. Его голос был хриплым, будто прошёл через слой пыли.

— Эти часы не могут идти трое суток без завода, — сказал он после моего описания. — Ну, если только их механизм кто-то не переделал.

— Их никто не переделывал.

— Тогда ты ошибся.

Вот и весь вывод. Сухой, простой, человеческий. Но через минуту он перезвонил сам.

— Странно, — сказал он. — Я нашёл старую запись ремонта. Там указано, что запас хода после настройки — семьдесят четыре часа.

— Когда вы её сделали?

— Даты нет, уголок страницы оторван, остались только фамилия, имя и описание ремонта.

Мы оба замолчали. Он не помнил этого ремонта. Я не помнил, что приносил ему часы. В журнале была моя подпись, выведенная тем же почерком, каким я подписывался двадцать лет назад.