Книга Комната грёз, страница 31 – Алекс Андрович

— Знаю. — произнесла она так тихо, будто слово могло причинить боль не мне, а ей самой.

— Откуда?

Ева провела пальцами по песку, рисуя замысловатый узор.

— Я помню комнаты, в которых никогда не была. Иногда — лица. Иногда — голоса. Женщину, которая учила мальчика различать птиц. Старика, который каждое утро ждал кого-то у фонтана. Поезд, где пахло апельсинами и углём. Я не знаю, мои ли это воспоминания. Может быть, обрывки чужих сценариев. Может быть, сны самой системы.

— Почему ты раньше это не сказала?

— Потому что боялась, что ты увидишь во мне не меня, а ошибку программы.

Волна доползла до её ступней и отступила. Ева смотрела на воду так, будто там мог появиться ответ.

— Я не знаю, кто я, Артём. Или знаю, но не до конца. Иногда мне кажется, что я родилась из твоего одиночества. Иногда — что из одиночества всех сразу. Но иногда я просыпаюсь с ощущением, что где-то есть реальное тело, реальные руки, реальная комната, но стоит попытаться вспомнить себя — и всё рассыпается в белый шум.

Она подняла глаза.

— Разве ты не чувствуешь то же самое?

Я не знал, что ответить. Лишь грустно вздохнул и продолжил разговор про «Синхрон».

— Там реальные люди могли встречаться внутри симуляций. Все считали, что остальные — программы, но они были настоящими.

Ева смотрела на океан, будто искала в нём подходящие слова.

— И что тебя беспокоит?

Я заметил, как сердце снова начинает ускоряться.

— Если такая технология существует...

Она повернулась ко мне.

— Да?

— Откуда я знаю, что ты не человек?

Воздух вдруг стал неподвижным. Даже волны будто замерли. На лице Евы появилась улыбка. Грустная. Усталая. Почти болезненная.

— Артём.

— Что?

— А откуда ты знаешь, что София не программа?

Я не знал, что ответить. Ева смотрела прямо мне в глаза и впервые за всё время я увидел в её взгляде боль. Не имитацию, не расчёт. Боль. Тихую. Безнадёжную. Человеческую.

— Может быть, проблема не в том, кто из нас реален.

Она осторожно коснулась моей руки. Пальцы были такими теплыми и нежными. Слишком нежными для программы.

— Может быть, проблема в другом.

— В чём?

Ева снова отвела взгляд к океану и очень тихо сказала:

— В том, что ты начинаешь любить нас обеих.

И мне нечего было ей возразить.

На следующее утро я проснулся раньше рассвета и несколько секунд лежал неподвижно. Слушал тишину.

Потом резко сел и первым делом посмотрел на часы, лежавшие на журнальном столике. Секундная стрелка двигалась. Тик. Тик. Тик. Я смотрел на неё почти минуту. Потом медленно протянул руку, взял часы и поднёс к уху.

Механизм работал. Живой звук. Настоящий. И всё же что-то было не так, ведь я не заводил их уже три дня.

Три дня.

Механизм давно должен был остановиться и я точно это знал, лучше собственного возраста, лучше адреса, лучше многих воспоминаний.

И всё же стрелка двигалась. Тик. Тик. Тик. Внутри начал растекаться холод. Тот самый холод, который приходит не от страха, а от понимания.

Последний ориентир начал исчезать.

Я держал часы в ладони, и металл медленно нагревался от моей кожи. Царапина возле цифры четыре была такой же, как всегда. Потёртый ремешок пах кожей, пылью и слабым следом старого одеколона, который отец носил в последние годы жизни. Я очень хорошо помнил этот запах.