Книга Комната грёз, страница 28 – Алекс Андрович

Участник 73-F. Одинокий студент. Диагнозы в приложении были аккуратно стёрты, но между строк читалась привычная современная болезнь: полное отсутствие устойчивых связей при непрерывной цифровой коммуникации. Одиночество. И он нашёл в Комнате девушку, которая любила несуществующие поезда. Они ездили по вымышленной стране, где станции пахли углём, мокрой шерстью, апельсинами и промаслянными шпалами. Он думал, что она алгоритм. Она думала то же самое о нём. Они оба становились смелее именно потому, что верили в ненастоящесть собеседника. Реальность и надуманное стеснение, как выяснилось, слишком часто мешала правде.

Я листал записи, чувствуя, как во мне поднимается странное, почти болезненное сочувствие. «Синхрон» не был просто очередной ошибкой. Он был попыткой сшить разорванных людей невидимыми нитями. ГИР брал одиночество одного человека и подносил его к одиночеству другого, как два осколка стекла к свету, проверяя, совпадут ли трещины.

И они совпадали.

Именно поэтому проект закрыли.

Не потому, что он не работал. Потому что он работал слишком хорошо.

Я долго смотрел на экран, прежде чем закрыть документ и впервые за всё это время подумал не о Еве, а о Софии.

И от этой мимолётной мысли внутри всё неприятно сжалось.

* * *

Мы встретились вечером у реки. От воды тянуло холодом и речной тиной. Снова шёл дождь. Казалось, весь город уже несколько недель существовал внутри дождя. Он стекал по стеклу небоскрёбов, тянущихся куда-то вверх за облака, шуршал по полиэстеровым зонтикам, растворял сверкающие неоновые вывески в масляной плёнке луж.

София стояла под навесом набережной. Тёмная куртка подчёркивала её стройную фигуру. Свет фонарей скользил по влажным каштановым волосам, собранным в небрежный хвост.

Она сразу заметила меня и поняла, что что-то случилось.

— Привет. Что произошло?

— Возможно, я начинаю понимать, что происходит вокруг.

Она удивлённо приподняла бровь.

— И это хорошо?

— Совсем наоборот.

София тихо усмехнулась, но улыбка исчезла также быстро как появилась.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Догадываюсь.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты опять всю ночь не спал.

— Спал.

— В Комнате?

Я молча кивнул. Тревога мелькнула в её глазах. Настоящая. Неподдельная. От которой почему-то стало приятно.

Мы пошли вдоль набережной и какое-то время молчали. Только дождь барабанил по воде, а где-то вдали протяжно сигналил речной буксир, сливая техническую воду прямо в реку.

Наконец я рассказал ей часть правды. Не всю, но достаточно. О ГИР, о странностях, о том, что граница между виртуальным и реальным постепенно начинает исчезать.

Она слушала очень внимательно. Не перебивала. Не спорила. Когда я закончил, мы остановились возле старого каменного моста. Вода шумела под арками. Огни города дрожали в чёрной реке.

София долго молчала. Дождь собирался на ресницах маленькими прозрачными точками, и она не вытирала их, будто боялась одним движением разрушить хрупкую мысль.

— Знаешь, что в этом самое обидное? — сказала она наконец.

— Что?

— Что такая система могла быть доброй.

Я хотел возразить, но слова застряли. Доброй. Это слово казалось почти неприличным рядом с закрытыми архивами, украденными воспоминаниями и остановленными мирами.

— Добрые намерения не отменяют контроля, — сказал я.