Книга Кодекс Охотника # 46, страница 45 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

— А он должен был?

— В том-то и дело, что нет, — я откинулся назад. — Кодекс первее всего и всех, и разрешения ему ни у кого спрашивать не надо. Формально всё чисто. Но раньше такого не случалось, ни разу за всю историю Ордена. Ведь когда что-то происходит впервые, я по старой привычке начинаю прикидывать, кому это выгодно.

Волк подумал, дожевал, подумал еще раз.

— То есть меня взяли в обход начальства.

— Но-но! Самое главное начальство тебя утвердило, просто не поставила в известность…. гхм… управляющего, — поправил я. — Разница есть, и она мне не нравится.

Он хмыкнул и потянулся за минералкой.

— Тогда не время, — отозвался он спокойно, и вот за это я его и люблю. — Скажешь, когда.

— Скажу.

Мы помолчали. Хозяин перевернул шампуры, и над обочиной снова поплыл райский аромат. А потом у Волка зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, потом на меня, затем снова на экран, и я увидел, как с лица Великого Охотника, ученика мастера Уокера, человека, который на спор брал Нага на удушающий, медленно сползает всё веселье.

— Саня, — произнес Волк очень тихо. — А почему мне звонит Ее Императорское Величество?

Где-то в Многомерной Вселенной

Хладный Пантеон

Совет шел третий час, и за эти три часа никто из сидящих в зале так и не набрался смелости сказать вслух самое очевидное. А очевидное было простым. На самом высоком месте, там, где по всем законам, обычаям и въевшейся в лед традиции полагалось сидеть Одину, сидела его супруга. Она сидела спокойно, положив руки на подлокотники, слушала доклады и время от времени роняла короткие фразы, после которых спорить почему-то никому не хотелось.

Раньше находились смельчаки. Ну как находились. Один такой умник, помнится, попробовал уточнить, с каких это пор в Пантеоне женщина занимает место Всеотца. Ему настолько вежливо ответили, что с тех пор он на советы не ходит. А спросишь его о здоровье, отвечает, что у него дела в дальних чертогах, и они очень надолго.

Так что все сидели тихо и слушали.

— Значит, восточные рубежи держим прежними силами, — Фрида чуть повернула голову. — Скади, ты возражал. Ты и поедешь смотреть.

— Я не возражал, — осторожно отозвался Скади. — Я уточнял.

— Значит уточнишь на месте.

Хёд негромко хмыкнул со своего возвышения, и Форсетти, огромный старик с гладкой, без единого шрама кожей, тоже позволил себе улыбку. Оба, впрочем, улыбались в сторону, а не в лицо, потому что дураками они не были.

А потом дрогнули двери.

Двери в главный зал ставили в те времена, когда богам еще было не лень делать вещи на совесть. Створки в семь человеческих ростов, черный камень, окованный вечным льдом, петли, которые не смазывали ни разу за всю их долгую историю, потому что смазывать там было нечего. Эти двери открывали вдвоем и не торопясь, и никогда еще они не открывались быстрее, чем за двадцать ударов сердца, но сейчас их вынесло внутрь одним ударом.

В зал вошел мороз. Не тот бодрящий холодок, который тут держали для гостей, порядка и уважения, а настоящий, живой, тяжелый Хлад, идущий впереди хозяйки, как свора впереди охотника. Он прокатился по мраморному полу, вздыбился по стенам, взял в кулак воздух под сводами, и вечные светильники, горевшие здесь с основания Пантеона, разом присели и стали синими. А следом, разрывая крыльями морозный вихрь, в зал влетел дракон.