Книга Шпионский крючок, страница 45 – Лен Дейтон

— Она то встает, то снова ложится, мистер Сэмсон. Сегодня один из ее лучших дней. Но я должна попросить вас не утомлять маму, она быстро устает.

— О, конечно.

Мы оказались в просторной гостиной. Несколько больших батарей обеспечивали в ней тепло, несмотря на широкие окна, — из них открывался вид на лужайку перед домом. Пол был покрыт красной плиткой, что обычно для этих мест; там и сям лежали потертые коврики. На стене висела большая картина, господствовавшая в комнате. Она представляла собой типичную для восемнадцатого столетия батальную сцену: обаятельные офицеры в блестящих мундирах на гарцующих жеребцах размахивают шпагами, а вдали неразличимые фигуры, окруженные клубами дыма, убивают друг друга. У дальней стены располагались два белых диванчика и пара складных стульчиков; на высоком стуле с прямой спинкой, с которого, впрочем, старикам, страдающим болями в суставах, легко подниматься, сидела старая женщина в простом темном платье.

— Как поживаете, мистер Сэмсон? — сказала она, когда ее дочь с соблюдением всех необходимых формальностей представила нас. Прежде чем удостоить Глорию поклоном, старушка внимательно присмотрелась к ней. У сестры Лизл было худенькое высохшее тельце с кожей, напоминавшей пергамент, в желтых старческих пятнах, и казалось, она специально вымыла и уложила к нашему визиту редкие седые волосы. Я с интересом присмотрелся к ней: она была куда старше Лизл, и Бог знает насколько. Но это была женщина, которая умела с достоинством нести свой возраст. Она не подкрашивала волосы, не накладывала макияж и не пыталась приклеить искусственные ресницы, что позволяла себе Лизл, когда к ней приходили гости. Но несмотря на все эти различия, между ними было несомненное сходство. Те же самые решительные очертания нижней челюсти, большие глаза, а рисунок губ легко меняется, обозначая гамму чувств, от улыбки до возмущения.

— Значит, вы приятель моей сестры? — Говорила она по-английски, произношение было скорее американским, но строение фразы давало основания предполагать, что думала она все же по-немецки. Я придвинулся чуть ближе, чтобы ей не пришлось повышать голос.

— Мы знакомы с давних времен, — ответил я. — И виделись только недели две назад.

— Она в порядке? — Подняв глаза на дочь, Инге Винтер спросила: — Не принесешь ли нам чаю? — Дочь одарила ее улыбкой и вышла из комнаты.

Я помедлил, прикидывая, как описать состояние здоровья Лизл. Мне не хотелось пугать ее.

— Вроде бы у нее был небольшой удар, — осторожно сказал я. — Очень легкий. Даже врачи в больнице сомневались в диагнозе.

— Поэтому вы и приехали? — Теперь я обратил внимание на ее глаза. Она были как у кошки: зеленые, бездонные и светящиеся. Таких мне никогда раньше не приходилось видеть. Как бы ни была она стара, вокруг пальца ее не обвести.

— Нет, — сказал я, — не поэтому. Но похоже, ей придется расстаться с гостиницей. Врач считает, что она представляет для Лизл непосильную нагрузку.

— Конечно, так и есть. Ей это все старались внушить в свое время.

— Это ваш отчий дом? — спросил я.

— Конечно. И у меня с ним связаны приятнейшие воспоминания.

— Восхитительный предмет старины, — согласился я. — Хотел бы полюбоваться им во времена вашего отца. Но одолевать ступеньки для Лизл уже затруднительно. Она нуждается в таком жилище, где все расположено на первом этаже.