Книга Варвара Смородина против зомби, страница 40 – Георгий Ланской

Пока я глазела по сторонам, в кухню вошла белая кошка с черным пятном на одном глазу и потерлась о ноги хозяйки. Пятно делало кошку похожей на пирата. Я поманила ее, но кошка ответила презрительным взглядом серых глаз и, прыгнув на стул, начала спокойно вылизывать безукоризненно белую ногу. Я подумала, что, если бы у кошки тети Лены были котята, точно выпросила бы одного. Но, к сожалению, котят не было.

— Пей, детка, – подбодрила меня тетя Лена. – Холодный кисель – то, что нужно в такую жару.

Я поглядела в стакан. Склизкая жижа мягко колыхалась в сосуде, а две ягодки красной смородины глядели на меня, словно глаза розового червя. «Выпей нас, Варвара, – шептал розовый слизень, – и мы прорастем в твоем животе, прорвем изнутри, как в ужастиках!»

Я зажмурилась и хлебнула, с трудом проглотив осклизлый комок.

— Вкусно? – спросила тетя Лена.

— Очень, – прошептала я, ожидая, как в животе розовый слизень бросится в атаку на бабушкино жаркое. Когда ничего страшного не произошло, я сделала еще один глоток. Хозяйка отрезала мне щедрый ломоть пирога. Я подумала, что в моем платье достаточно широкие карманы, чтобы в нем поместилось все угощение этого дома. В случае чего, пирог мне пригодится, чтобы угостить библиотечную собаку. Судя по ее впалым бокам, она заслуживала лучшей жизни. Отщипнув от пирога пару крошек, я прожевала их, едва не скривившись: творог был кислым. Пока я жевала, хозяйка рассказала о себе.

Тетя Лена, или Елена Семагина, жила в поселке одна. Дети уехали в город, являлись редко, так же редко привозили внуков, которыми можно было хвастать перед соседями. От безделья пенсионерка Семагина спасалась сериалами и сплетнями, но деревенская жизнь бедна на события. Поэтому покойник у библиотеки оказался для тети Лены золотой рыбкой, выловленной в мутной воде сельской обыденности, и ей очень хотелось это с кем-то обсудить. Я была абсолютно непротив, и ради этого согласилась выпить еще стакан отвратительного слизня. Хозяйка охотно подлила киселя мне в стакан. Ягоды в розовой жиже колыхались, словно глаза мертвецов в болотах Мордора^[2].

— Я как про Машеньку подумаю, – сердце кровью обливается, – без предисловий начала тетя Лена, поглядела на меня и пояснила: – Машенька, соседка моя, мать Ваньки Фомичева. И без того он у нее непутевый был. За что ни возьмется, все из рук валится. Года два назад трактор утопил. И добро б выпил – нет, трезв был, как стекло. Что ни говори, насчет этого Ванька был кремень. Это я поначалу так думала, и только потом узнала, что у него какая-то редкая аллергия на спиртное. Еще подумала – как же Маняше повезло, сын не пьет… А оно вон как оказалось. Всю жизнь был человек не от мира сего, и помер так же. По дурости, я считаю. И чего он за этими сокровищами полез? Ясно же, как Божий день, нет в Верховном никакого клада. Может, и был, да весь вышел еще до войны.

Я едва не подавилась слизнем.

— Как интересно, – произнесла я со сдержанным равнодушием. – Неужели здесь был клад?

Семагина пожала плечами.

— Может, и был. Про это всегда говорили. Мол, старый князь зарыл его перед тем, как сбежать. Но разговоры разговорами, а охотники на него всегда ни с чем возвращались. В усадьбе ничего не осталось, голые стены, ни горшка, ни вилки – все вывезли. Да и как найти? В районе мелиорацию неправильно проводили, когда новую дорогу вели, и болото еще пуще разлилось. Часть усадьбы затопило. Теперь хуже с каждым годом. Есть клад, нет ли его – скорее всего, он под водой. У нас о нем и думать все забыли, только Ваня в последний год нет-нет, а говорил, что найдет. И пошел однажды, да пропал. Пиджак только нашли. В деревне говорили, что по пьянке утонул, а мы с Маняшей знали: не пьёт Ваня.