Книга Друг отца. Под кожей греха, страница 159 – Anna

— Этого не может быть…

Нет. Нет. Нет.

Я замотала головой, отрицая происходящее.

— Так не должно быть… — повторяла одно и то же, не в силах остановиться.

Через несколько секунд в палату вошли два медбрата. Я попыталась встать, но не успела. Один крепко обхватил запястья, другой — ноги. Когда меня полностью обездвижили, врач ввёл успокоительное внутривенно.

— Прошу прощения, мисс Монтгомери… но вам необходимо успокоиться. Это поможет.

И помогло. Приступ паники прошёл за десять — пятнадцать минут. А через двадцать минут я уже пыталась убедить себя: этот ребёнок — не ошибка.

Это след нашей любви.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросила мать.

— План всё тот же: академический отпуск, дом, работа. Только теперь, видимо, откладывать деньги придётся не на квартиру…

— Ты должна сказать Адриану.

— Нет.

— Если думаешь об аборте, то учти, что в будущем будешь об этом сильно сожалеть.

Восемнадцать лет — не лучший возраст для материнства. Но я не смогу избавиться от ребёнка, зачатого по любви.

— Почему ты не хочешь сказать об этом Кроуфорду?

не Я прекрасно помнила наш давний разговор с Адрианом. Тогда он уверенно сказал, что не хочет детей.

Я не стану вешать на него ещё один груз.

Перед отъездом я зашла к брату. Он наконец-то улыбался. Бледный, конечно, но главное — живой.

С матерью мы попрощались без громких слов и тёплых объятий.

Мы так и остались друг другу чужими.

В аэропорту я всё-таки дала слабину — позволила себе заплакать.

Прощай, Адриан.

—— ✤ ——

Родной город встретил меня привычной серостью — той самой, что въедается под кожу и не выветривается годами. Я шла по узкой улочке, ведущей к дому, и ловила себя на странном ощущении: будто время здесь давно остановилось и просто ждало моего возвращения.

Ничего не изменилось.

В моей жизни всё перевернулось, рассыпалось, заново сложилось — а здесь всё застыло. Та же облупленная детская площадка, с ржавыми качелями, скрипящими даже без ветра. Тот же асфальт, растрескавшийся, будто от старости. В песочнице по-прежнему почти нет песка — одна пыль.

Когда-то я играла здесь одна и мечтала, чтобы рядом кто-то был. Мне казалось, счастье — это просто не чувствовать пустоты. Теперь знаю: пустота бывает разной.

Но теперь я не одна.

Под моим сердцем не просто ребёнок. Это доказательство того, что даже разрушительная любовь способна оставить после себя не пепел, а жизнь.

Я коснулась живота.

— Мы обязательно справимся.

Адриан

Кабинет насквозь пропитался виски и сигаретным дымом. Я понял это только на третий или четвёртый день. Хотя, если честно, уже давно сбился со счёта.

В последние дни время текло странно, словно состояло из одних провалов и обрывков. Утро могло наступить, пока я всё ещё сидел в том же кресле, где ночью наливал себе очередной стакан.

Шторы остались плотно задернутыми, и свет в комнате был тусклым, блеклым, словно сам воздух терял силу. На полу лежала пустая бутылка, рядом стояла ещё одна, только что открытая, наполненная янтарной жидкостью, которая молчаливо обещала хоть немного утешения.

Я не помнил, когда ел последний раз.

Впрочем, и аппетита не было.

Дом был слишком большим для одного человека, особенно когда в каждой комнате оставались её следы. Плед на диване в гостиной, которым она укрывалась во время просмотров фильмов, теперь казался холодным и чужим. Книга, забытая на журнальном столике, напоминала о её голосе и смехе, которые здесь больше не звучали. А помолвочное кольцо, спокойно лежавшее на кухонной стойке, будто молчаливо обвиняло меня в том, что я её отпустил.