Книга Ты - мой шторм, страница 4 – Яра Славцева

— Отпустите меня.

— Если бы я тебя не дёрнул, ты бы уже знакомилась с дном.

— Спасибо, папочка моря, я как-нибудь сама решу, где мне тонуть.

— Ты даже стоять на пирсе не умеешь.

— А вы, видимо, проходили отдельный курс по хамству и хватанию женщин без разрешения?

Он отпустил меня не сразу. Сначала посмотрел так, будто хотел убедиться, что я действительно живая, а потом уже разжал пальцы. И это должно было меня взбесить сильнее всего, но почему-то я вдруг слишком отчётливо почувствовала тепло его ладони через мокрую ткань. Ненавижу такие моменты. Тело вообще предательская сволочь: всегда выбирает не тех, не вовремя и не к месту.

Рыбака погрузили в машину. Я залезла следом, но перед тем как захлопнуть дверь, снова увидела его — стоит под ливнем, вода стекает по лицу, по шее, по расстёгнутому вороту, и весь он выглядит как человек, которого вырезали из этой ночи тупым ножом. Он опёрся рукой о дверцу и сказал:

— Ты не должна была выходить на край.

— А вы не должны были орать мне в ухо.

— Если это спасло тебе жизнь, могу повторить.

— Не сомневаюсь. У вас, похоже, других способов общения нет.

На мгновение его рот дёрнулся — не улыбка, скорее её опасная, дикая тень.

— У тебя тоже.

— Отлично. Значит, мы друг другу противопоказаны.

— Значит, не подходи к воде одна, городская.

— Не указывайте мне, Коршунов.

— Тогда не заставляй меня тебя вытаскивать.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась с места. А я ещё несколько секунд сидела, вцепившись в ремень сумки, и злилась так сильно, что это почти сходило за возбуждение. Или наоборот. В такие моменты разница всегда преступно мала.

Лидия Сергеевна, устраиваясь напротив, посмотрела на меня поверх очков.

— Ну что?

— Он самодовольный псих.

— Верно.

— С комплексом бога.

— И это верно.

— И если он ещё раз назовёт меня «городская», я уроню на него носилки.

— Тоже понимаю.

Она помолчала, потом улыбнулась уголком губ.

— А ты ему понравилась.

— Господи, избавьте.

— Я не сказала, что это хорошая новость.

Я отвернулась к окну. За стеклом всё было чёрным, рваным, залитым дождём. Где-то там, за полосами воды и вспышками фар, оставался пирс, ветер и человек, который держал меня так, будто имел право. Человек с лицом шторма и голосом, от которого хотелось одновременно ударить и прижаться ближе, чтобы услышать, как он звучит без злости.

Это было плохое начало. То есть — идеальное.

Когда море злится, люди начинают врать. Сначала себе — что погода ещё ничего, что успеют, что лодка выдержит, что они знают эти воды с детства. Потом другим — что вышли ненадолго, что трезвые, что «да там пустяк». А разгребать это в итоге приходилось мне. Иногда буквально. Иногда багром. Иногда теми руками, которыми нормальные люди, наверное, строят дома, но мне почему-то досталась другая специализация — вытаскивать дураков из воды и делать вид, что меня это не бесит до судорог.

В ту ночь море было в дурном настроении с самого вечера. Ветер шёл с севера, волна ломалась косо, дождь бил так, что фонари на пирсе выглядели как умирающие звёзды. Я ещё в семь предупредил половину гавани: не выходить. В девять сорвался старый Климов, потому что «сетка дорогая». Сетка, конечно, ценнее жизни. Люди вообще часто оценивают мир так, будто смерть — это неприятная, но теоретическая услуга, которая случается только с соседями.