Книга Измена. На острие боли, страница 41 – Виктория Снежинская

— Не смей мне врать! Я видел её! Говорил с ней! Она рассказала — всё!

Лицо матери изменилось. Маска упала — на секунду, не больше. Но я увидел. Страх. Настоящий, животный страх.

— Это невозможно, — сказала она. — Она умерла...

— Нет. Ты — врала. Пятнадцать лет — врала. Свидетельство о смерти, урна с прахом, могила — всё ложь!

— Саша...

— Сколько писем?!

Она вздрогнула.

— Что?

— Сколько писем она написала мне?! Сколько ты сожгла?!

Тишина.

Мать стояла на лестнице — белая, как мрамор под её ногами. Руки сжимали перила так, что побелели костяшки.

— Отвечай!!!

— Сто сорок три.

Три слова. Тихих, мёртвых.

Меня качнуло. Я схватился за стену, чтобы не упасть.

Сто сорок три письма.

Сто сорок три дня, когда она ждала меня. Верила в меня. Любила меня.

И я не получил — ни одного.

— Почему?

Мой голос — чужой. Хриплый, надломленный.

— Почему ты это сделала?

Мать спустилась. Медленно, держась за перила. Села в кресло в холле — тяжело, как старуха.

— Ради тебя, — сказала она. — Всё — ради тебя.

— Ради меня?!

— Да. Она была — никто. Детдомовка, нищета, грязь. Ты заслуживал лучшего.

— Я любил её!

— Любовь проходит. Деньги, положение, репутация — остаются.

Я смотрел на неё. На женщину, которая родила меня. Вырастила. Воспитала.

На чудовище в человеческой коже.

— Ты уничтожила мою жизнь, — сказал я. — Нашу жизнь. Моего сына.

— Какого сына?

— Алёшу. Он родился в тюремной больнице. Прожил шестнадцать минут. Умер у неё на руках — потому что там не было нормального оборудования!

Лицо матери не изменилось. Ни тени сожаления, ни тени вины.

— Я не знала про ребёнка.

— Не знала?! Или — не хотела знать?!

— Какая разница? Ребёнок детдомовки...

Я ударил.

Не её — стену рядом. Кулак прошёл сквозь гипсокартон, застрял в перекрытии. Боль — острая, разрывающая — пронзила руку.

— Это был мой сын!!! Мой!!! Воронов!!! С моей кровью, с моими глазами, с моим именем!!!

Мать смотрела на меня — холодно, оценивающе.

— Ты истеришь, — сказала она. — Как в детстве.

— Нет. Не как в детстве. В детстве я плакал, когда ты забирала игрушки. Теперь — ты забрала мою жизнь.

Я выдернул руку из стены. Кровь текла по пальцам, капала на мраморный пол.

— Рассказывай, — сказал я. — Всё. С самого начала. И если соврёшь хоть слово...

— Что? Ударишь меня?

— Нет. Отправлю в тюрьму. В ту же колонию, где сидела она. Посмотрим, как тебе понравится.

Её глаза расширились.

— Ты не посмеешь...

— Посмею. Не сомневайся.

Она рассказала.

Всё — с самого начала.

Как ненавидела Оксану. С первого дня, с первой встречи. Детдомовка, нищета, грязь под ногтями — в её доме, рядом с её сыном, на её месте.

Как нашла союзницу — Элину Крашевскую. Девочку из хорошей семьи, с нужными связями, с правильной кровью.

Как они разработали план. Эдуард Крашевский помог — его люди в прокуратуре, его деньги, его связи. Подделать подписи, открыть счета, подбросить улики — дело техники.

Как организовали арест. Четвёртого января — когда я был в Питере. Специально. Чтобы я не успел вмешаться.

Как показывали мне доказательства. Подписи, счета, фотографии с «любовником» — постановочные, с нанятым актёром.

Как сжигали письма. Каждое утро — новый конверт. Каждое утро — огонь в камине.

Как организовали фальшивую смерть. Когда узнали, что она родила и ребёнок умер — поняли: это шанс. Эдуард подкупил администрацию колонии. Врач выписал свидетельство о смерти роженицы. Урну с чужим прахом прислали мне. Оксану перевели в другой барак — под другим именем, под другим номером. Документы уничтожили. Для всего мира — она умерла.