Книга Герцог и гувернантка, страница 140 – Элоиза Джеймс

— Я сдержала бы свое обещание… в нормальных обстоятельствах. То есть — если бы хотела за него замуж.

Если бы ее не принуждала к замужеству мать.

Если бы она его любила.

Теперь в его взгляде, устремленном на нее, пылала нескрываемая ярость.

— А если бы мы поженились? Ты бы начала меня обманывать, поскольку брачные клятвы, данные «в ненормальных обстоятельствах», соблюдать не обязательно?

— Нет!

Норт презрительно хмыкнул.

— Не верю. Ты выбрала самый легкий путь: пусть люди верят в то, во что хотят верить — и плевать на последствия! Тебе было легче принять мою руку, чем отказать, и ты согласилась, сказав себе, что «при ненормальных обстоятельствах» свои обещания можно не принимать всерьез. А когда увидела, что я тебе больше не нужен, сбежала, не попрощавшись и ничего не объяснив.

— Прости, — прошептала она.

— Тебе было легче уверить тетушку, что твой племянник — мой сын, чем рассказать правду. Иные сказали бы об этом: ты принесла в жертву мою репутацию мужчины и джентльмена, чтобы с комфортом устроиться у меня в родовом замке!

— Так ты думаешь… — вскричала Диана, но остановилась на полуслове.

Ведь это правда. Она действительно все это сделала. Вся разница в том, что ей было совсем не легко и не удобно. Но какое это имеет значение?

— Я всерьез собиралась выйти за тебя замуж, и если бы мы поженились, была бы тебе верна, — сказала она дрожащим голосом.

Взгляды их встретились. В его глазах не было ни презрения, ни горечи; он смотрел так, словно оценивал Диану, — и видел, что чего-то важного ей недостает.

Пожалуй, смотрел с грустью.

К ее горлу начала подкатывать тошнота.

— В сущности, ты не виновата, — добавил он, словно прочтя ее мысли.

Диана не знала, что ответить. Норт достал откуда-то носовой платок, смахнул с ее щеки слезу.

— Прошу прощения, — сказал он устало. — Я увлекся и погорячился. Недостаток проницательности — не причина вести себя как осел.

— Мне просто не пришло в голову оставить тебе письмо. И об этом я буду жалеть до конца жизни.

Другой мужчина отшатнулся бы, сделал гримасу, еще как-нибудь выразил презрение — у Норта лишь потемнели глаза.

— Я думала только о Годфри! — с отчаянием добавила Диана.

Внутри у нее все сжималось. Что бы она ни говорила — только все портит! Унижение, чувство вины — все это слишком слабо; она была раздавлена, ненавидела это — однако понимала, что заслужила каждое его слово.

— А я — только о тебе, — сквозь стиснутые зубы ответил Норт.

А в следующий миг, словно не в силах совладать с собой, шагнул к ней, сжал в объятиях и прильнул к губам. Поцелуй его был жестоким, собственническим; языки вели войну, тела судорожно прижимались друг к другу, и все внутри стонало от жажды.

Норт прижал Диану спиной к двери, толкнулся бедрами вперед, и дверь заскрипела под его напором. Еще и еще раз — пока внутри не заныло от желания, чтобы он разорвал на себе бриджи и вошел в нее, держа крепко-крепко, чтобы не пришлось решать самой, чтобы можно было просто подчиниться, поддаться…

Но он прервал поцелуй так же резко, как начал.

Диана прижалась к двери, едва стоя на ногах, инстинктивно поднеся руку к губам, горячим и, должно быть, припухшим. Норт смотрел на нее, и лицо его снова было непроницаемо.

— Я не оставлю без помощи ни тебя, ни мальчика, — угрюмо сказал он наконец. — Если тебе что-то понадобится — все что угодно — напиши мне. Только мне, никому больше.