Книга Герцог и гувернантка, страница 48 – Элоиза Джеймс

— Я бы не вошел, но дверь у вас была открыта…

— Я оставляю ее открытой для Годфри, — объяснила Диана. — Видите ли, он не может рассказать, что чувствует. Поэтому с ним бывает сложно.

Норт открыл рот, уже готовый ляпнуть непростительную глупость, но в последний момент спохватился и сказал нечто иное:

— Кем был жених вашей сестры?

В голове у него уже крутились сцены, в которых он выламывал двери в дом этого повесы и принуждал его семью обеспечить незаконнорожденного внука. О Диане он позаботится сам, но заботу о Годфри, возможно, лучше предоставить его деду и бабке.

В конце концов, это их сын согрешил. Или, быть может, просто потерял голову от любви — и тут-то его и настигла смерть.

Диана отошла к другой стороне камина.

— Хотите хлеба с медом?

— Что? — нахмурился Норт.

— Поджаренного хлеба с медом. Это лакомство я даю Арти, когда вижу, что она устала — как вы сейчас.

Услышав в ее голосе жалость, он бы тут же ушел. Но Диана говорила спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся.

Подойдя к столу в дальнем конце комнаты, она принялась нарезать хлеб. Норт ворошил угли кочергой, стараясь припомнить, видел ли он хоть одну леди за таким занятием. Кажется, нет. Он привык, что ему все подают только слуги.

Через минуту или две Диана вернулась к камину с двумя длинными вилками, какие он помнил по Итону. На зубцы вилок были нанизаны толстые неровные ломти хлеба. Норт почти незаметно улыбнулся: слуги умеют нарезать хлеб как полагается, а Диану этому никто не учил.

Диана протянула ему вилку, повернув ее ручкой вперед.

— Держите, ваша будущая светлость!

Оказывается, у Дианы Белгрэйв самая прекрасная на свете улыбка. Сегодня она не заплетала волосы на ночь — осталась растрепанной, как его сестренка Арти, и густая копна рыжих волос падала ей на плечо.

— Вам показать, как жарят хлеб? — с лукавой ноткой в голосе спросила Диана, потому что он застыл как статуя и только смотрел на нее.

— Не надо, — ответил он и взял у нее обе вилки.

Диана открыла рот, чтобы возразить, но затем пожала плечами, отошла к столу и начала чем-то там греметь. Скоро комнату наполнил запах свежего масла, а с ним и сладкий аромат меда.

Норт ощутил, как к нему возвращается аппетит — быть может, потому, что еда была самая простая. С тех пор как он сошел на берег в Англии, Норт обнаружил, что его желудок стал протестовать и против грибов под соусом бешамель, и против заливного пирога с зайчатиной, и даже против бараньих котлеток с луком-шалотом, которые он раньше так любил.

От голубей а-ля пулет ему становилось плохо. А от говяжьих потрохов в пряностях… И того хуже!

Но от вида обычного крестьянского хлеба, подрумянившегося и хрустящего, у него вдруг потекли слюнки.

— Мы с братьями, — сказал он, обернувшись через плечо, — когда уходили на целый день бродить по окрестностям, брали с собой завернутый в узелок хлеб с ломтями ростбифа.

Он повернул вилки и пододвинул поближе кресло, чтобы не стоять склонившись над огнем.

— Разводить костры нам запрещали, так что хлеб мы поджаривали дома.

Норт пристально смотрел на огонь, однако боковым зрением заметил, что Диана села во второе кресло. А ведь совсем недавно она имела глупость сказать, что женщину, которой платят жалованье, невозможно скомпрометировать! Допустим, скомпрометировать нельзя — но это не значит, что мужчина не может ее… нет, не изнасиловать, боже упаси! А например, соблазнить.