Книга Ворона в гареме. Книга 2, страница 63 – Коуко Сиракава

Голос Яо задрожал. Он будто заново проживал те дни. Шоусюэ, чтобы не нарушать течение рассказа, молчала, ожидая продолжения.

— Я даже волновался: ест ли он, спит ли, но более всего нас мучили звуки его пипы, раздававшиеся целый день без перерыва. Нам казалось, что этой игрой, далеко превосходившей нашу, Шиби словно беспрестанно укоряет нас. Некоторые жаловались, но звуки не прекращались. Я тоже не мог этого вынести и пошел к нему. Шиби целыми днями не выходил из комнаты, держа в объятьях свой инструмент. Увидев его после долгого перерыва, я изумился. Жизнь словно покинула Шиби: щеки ввалились, лицо побледнело, он сильно похудел. Лишь запавшие глаза ярко сверкали, а пальцы безостановочно перебирали струны. Поверхность корпуса была покрыта чем-то черным – это была кровь Шиби. Если играть не останавливаясь, пальцы, конечно же, будут изранены. Однако, несмотря на то что кожа была содрана и руки покрыты кровью, он продолжал играть, будто бы не замечая этого. Я позвал его по имени, но Шиби даже не посмотрел на меня. Казалось, что его душа уже пересекла море… Я взял пипу у него из рук, но тут он завопил и вскочил, набросившись меня с кулаками и сильно избив. Однако я понимал, что инструмент ему возвращать нельзя. Если он будет продолжать играть, то умрет. Я изо всех сил вцепился в пипу. Не могу сказать, почему так старался, не будучи ему ни другом, ни приятелем… Вскоре пришли другие музыканты, привлеченные шумом, и скрутили его. Шиби продолжал буйствовать, и мы заперли его в комнате, а пипу унесли. Он кричал, требовал, чтобы инструмент вернули, колотил по двери, но к вечеру затих – возможно, смирился… Только на следующее утро мы обнаружили, что он наложил на себя руки.

Дойдя до этого места в рассказе, Яо поднял глаза. Он не смотрел ни на что конкретное, лишь тихонько вздохнул и снова заговорил.

— У меня осталась покрытая кровью пипа. Надо было положить ее вместе с ним в гроб, но я был напуган. Я обнаружил ее у себя, уже когда вернулся в комнату после погребальной церемонии. А вечером раздался звук струн. Тот самый звук. Похожий на дождь, проникающий в душу – тот, который никто больше не умел извлечь. Он шел не от инструмента. Звучал тихо, но раздавался в любом месте, где бы ни была труппа. Все артисты дрожали. Все считали, что Шиби не смог перебраться через море и все еще бродит среди нас. Не дожидаясь утра, мы сожгли его пипу во дворе. Тогда звук прекратился. Все успокоились, но я продолжал бояться. А вдруг Шиби возненавидел меня? Ведь это я отобрал у него инструмент. Я проверил его комнату – боялся, что Шиби снова придет к нам, если там остались какие-то его вещи. Но пожитков у него было немного. Кисть, тушечница, тушь, поношенная одежда и маска. Вот эта самая.

Яо впервые взглянул на маску. Но тут же отвел глаза.

— Выбросить было быстрее, чем сжигать. К тому же каменная тушечница не сгорела бы… Я велел прислуге отнести вещи Шиби куда-нибудь подальше и избавиться от них. Только после этого я наконец успокоился. Но не знал, что маска осталась! Может быть, слуга не стал ее выбрасывать и продал, а может быть, кто-то нашел ее и продал сам… Так или иначе, но она осталась. В труппе звуки пипы больше не слышал, и Шиби не появлялся. Но, выходит, душа его так и не перебралась за море, а осталась здесь.