Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 18 – Анастасия Понамарёва

— Айва!

Я наклонилась и подняла зайца. Он был тяжёлый от воды и грязи. Пахло сыростью и чем-то кислым. Я прижала его к груди. Он был холодный. Но мне стало немножко легче. Как будто я не одна.

Я вспомнила Бублика. Он лежит там, дома, на кровати, и ждёт. А я не могу прийти. Но этот заяц — он тоже чей-то Бублик. И если я не могу спасти своего, может, я могу спасти хотя бы этого?

— Я вернусь за тобой, Бублик, — прошептала я зайцу в оторванное ухо. — Обещаю. Я вернусь. А пока — этот заяц будет со мной. Он тоже ждал. Он тоже потерялся. Мы будем вместе, пока я не смогу прийти за тобой.

— Зачем он тебе? — спросил папа. — Грязный же.

— Не знаю, — сказала я. — Просто... пусть будет.

Папа посмотрел на меня, потом на зайца. И ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы пошли дальше. Я несла зайца, прижимая к себе. Он был мокрый и холодный, но я чувствовала себя чуть-чуть лучше. Как будто у меня появился друг. Маленький, грязный, с оторванным ухом, но друг.

К вечеру мы вышли к ручью. Настоящему, не такому, как в городе. Чистому, прозрачному. Вода журчала по камням, и от этого звука становилось спокойнее. Мы напились. Вода была холодная и вкусная. Самая вкусная в моей жизни.

Папа нашёл место для ночлега — под большим вывороченным корнем старой сосны. Там было сухо и почти уютно. Мы залезли внутрь, прижались друг к другу. Мама обняла меня. Папа сидел у входа и смотрел в темноту.

Я прижала зайца к себе. Закрыла глаза. И вдруг почувствовала.

Что-то тёплое. Внутри. Не снаружи — внутри. Как будто маленькая лампочка зажглась где-то под рёбрами. Очень слабая, еле тлеющая. Но тёплая.

Я испугалась. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Лес, темнота, мама рядом, папа у входа. Но тепло осталось. Оно пульсировало, как второе сердце.

Я закрыла глаза снова. И тогда увидела.

Не глазами. Как-то по-другому. Как во сне, только наяву.

Я видела лес. Не такой, каким он был — тёмный, страшный. А другой. Живой. Я чувствовала деревья. Их корни, уходящие глубоко в землю. Их соки, текущие вверх, к веткам. Я чувствовала ручей — его холод, его движение. Я чувствовала маленьких зверьков, спрятавшихся в норах. Они боялись. Как я.

И ещё я чувствовала их.

Тех, кто шёл по лесу.

Далеко. Очень далеко. Но они приближались. Я не видела их — чувствовала. Холод. Давление. Тошноту. Как тогда, в городе. Как у гаражей.

Они искали. Они шли по следу. По нашему следу.

Я открыла глаза. Сердце колотилось. Дыхание перехватило.

— Папа, — прошептала я. — Папа, они идут.

Папа резко повернулся.

— Кто? Где?

— Не знаю. Далеко. Но они идут. Я чувствую.

Папа посмотрел на меня странно. Долго. Как будто видел впервые.

— Что ты чувствуешь?

Я не знала, как объяснить. Это было как... как будто я слышу звук, который не слышат другие. Как будто я вижу свет, который не видят другие. Как будто внутри меня открылась какая-то дверь, и через неё входит то, чего я не хочу впускать.

— Холод, — сказала я. — И давление. В голове. И тошноту. Как тогда, когда они были рядом. Только сейчас они далеко. Но приближаются.

Папа переглянулся с мамой. Мама прижала меня крепче.

— Это, наверное, от страха, — сказала она. — От усталости. Такое бывает. Кажется всякое.

Но папа не ответил. Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не страх. Не удивление. Что-то другое.