Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 36 – Анастасия Понамарёва

Мы прошли мимо ряда дверей. Все они были закрыты. Кроме одной.

Я не знаю, почему она была открыта. Может, забыли закрыть. Может, сломался замок. А может, кто-то нарочно оставил её — чтобы я увидела.

В комнате стояли столы. Металлические. Холодные. Очень похожие на те, к которым привязывали меня. Но на этих столах лежали не люди.

Там лежали дети.

Маленькие. Неподвижные. С открытыми глазами. У одного — мальчика лет семи — на груди был длинный разрез,шитый грубыми стежками. У другого — девочки с тёмными косичками — не было половины головы. Вместо неё — какие-то трубки и провода, уходящие в металлический аппарат у стены. Третий лежал на боку, свернувшись, и я не сразу поняла, что с ним не так. А потом увидела: у него не было рук. Только аккуратные, зашитые культи.

Я остановилась. Щупальцевое щупальце дёрнуло меня вперёд, но я не могла отвести взгляд.

— Это неудачные образцы, — сказал Клыкастый. В его голосе не было ни злорадства, ни жестокости. Только скука. — Не отвлекайся.

— Что с ними сделали? — прошептала я.

— Изучали. Анатомию. Пределы выносливости. Совместимость тканей. Обычные вещи. Идём.

Он говорил об этом как о чём-то обыденном. Как будто резать детей и зашивать их грубыми стежками было нормально. Как будто «изучать пределы выносливости» — это такая же работа, как чинить двигатели или раздавать кашу.

Дверь закрылась. Меня потащили дальше. Но я запомнила. Мальчик с разрезом на груди. Девочка без половины головы. Ребёнок без рук. Я запомнила их всех. Как запомнила девушку на столе. Как запомнила Красноглазого и его улыбку.

В ту ночь я снова попробовала пробить ошейник. И на этот раз трещина была шире. Я удерживала тепло почти десять секунд. Достаточно, чтобы почувствовать то светлое, далёкое. Оно было ближе. Гораздо ближе.

«Скоро», — подумала я. И не знала, что это значит.

---

На следующий день — или через день, я не знаю — меня не повели на осмотр. Вообще. Я просидела в клетке весь день. Никто не пришёл. Даже кашу не принесли. В коридоре было тихо — не как обычно. Не было шагов. Не было криков за стеной. Только гул корабля. И тишина.

Я не знала, радоваться или бояться. Тишина пугала больше, чем крики. Крики были страшными, но привычными. Тишина была неизвестностью.

Я сидела на матрасе, прижимала зайца к груди и ждала.

А потом корабль вздрогнул.

Сильно. Так, что я упала с матраса на пол. С потолка посыпалась пыль. Лампы замигали, погасли на секунду, зажглись снова — теперь аварийным красным светом. Где-то далеко, в глубине корабля, что-то грохнуло. Низко. Гулко. Как будто великан ударил кулаком в стену.

И сразу — сирены. Не те, что выли во время тревоги. Другие — выше, пронзительнее, отчаяннее. Они кричали на разные голоса, перебивая друг друга, и от этого воя у меня заложило уши.

Дети в клетках проснулись. Заплакали. Забегали по клеткам, хватаясь за прутья.

— Что это?! — закричал кто-то. — Что происходит?!

Никто не ответил.

Второй удар. Сильнее первого. Меня отбросило к прутьям, я ударилась плечом, но даже не почувствовала боли. Корабль затрясся — не как при турбулентности, а как будто его рвали на части. Где-то лопнула труба — зашипел выходящий пар. Из вентиляции повалил дым — едкий, чёрный, пахнущий горелой изоляцией.

А потом — крики. Не женские. Не детские. Мужские. Гортанные. Это кричали Клыкастые. Им вторили Мохнатые — низким, утробным рёвом. И даже Щупальцевые издавали какой-то звук — высокий, вибрирующий, похожий на визг перегруженного мотора.