Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 123 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Цель уничтожена, — произнёс голос, ровный, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся.

Взгляд Кеды встретился с ним, пальцы дрожали, сжимая автомат, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, мы убили их. Мы убили шестерых.

Поворот к нему, и в лице была та же холодная уверенность, но с новой нотой — усталостью, приходящей, когда делаешь то, что должен, и знаешь, что будешь делать это снова и снова, пока небо не перестанет жужжать.

— Нет. Мы уничтожили цель. Запомни это.

Кеды замолчал, его пальцы сжали автомат, и он смотрел на человека, только что сказавшего правду, от которой не уйти. В его глазах мелькнула тень понимания, смешанная с ужасом, но он кивнул, принимая то, что не может изменить.

Взгляд Романова отвернулся к горизонту, где серый свет разгонял тьму, и на чёрном поле тепловизора, всё ещё сжатого в руках, не было ни одного белого пятна. Только пустота, более полная, чем тишина, более тяжёлая, чем глина, окружающая со всех сторон.

Мысли уходили в прошлое, в 2003 год, когда он впервые корректировал огонь артиллерии и видел, как белые пятна гаснут на экране. Тогда он тоже сказал: «Цель уничтожена». Тогда он тоже не чувствовал ничего — только холод, защиту от того, что делал. А потом, когда он вернулся в лагерь, он увидел их лица — мёртвые, с открытыми глазами, смотревшие в небо, которое больше не жужжало. Тогда он не спал три дня — он видел их лица каждую ночь, когда закрывал глаза. Он видел их жён, их детей, их жизни, оборвавшиеся в тот момент, когда он сказал: «Огонь».

Теперь он не видел лиц. Только пятна на чёрном поле, гаснущие, как свечи, задутые ветром. И он спал. Спал, потому что тело уставало, потому что мозг научился отключать то, что нельзя было видеть. Цена выживания — не героизм, не мужество, а просто умение не видеть лиц, когда стираешь их с земли.

Кеды подошёл, и голос его был тих, с ноткой сомнения:

— Степаныч, а они были людьми. У них были семьи. Имена.

Поворот к нему, и в стальном взгляде появилась новая нота — что-то похожее на усталую мудрость, приходящую с годами, когда перестаёшь искать смысл и просто делаешь то, что должен.

— Если ты будешь думать о них как о людях, ты не сможешь стрелять. А если ты не сможешь стрелять — они убьют тебя. И убьют твоих товарищей. Выбирай: ты хочешь видеть их лица, или ты хочешь, чтобы твои лица видели только твои? Мы — не люди. Мы — функция. Мы — алгоритм. Мы делаем то, что должны, чтобы выжить.

Кеды молчал, смотрел на землю, где взрывы оставили чёрные воронки, дымившиеся, как раны, не заживающие. Потом он поднял голову, и в его глазах была решимость, которой не было раньше.

— Я понял. Мы — не люди. Мы — функция.

Кивок, и пальцы сжали тепловизор, убирая его в чехол, висящий на поясе. Голова поднялась к серому небу, к облакам, плывущим на юг, и знание, что это — только начало. Они будут делать это снова и снова — корректировать огонь, наблюдать, как гаснут пятна, и называть это уничтожением целей. Потому что это — война. И в войне нет людей, только белые пятна на чёрном фоне.

— Идём. Нас не видели. Мы — тени. Мы — невидимы.

Поворот, глина прилипала к подошвам, холод проступал сквозь ткань формы, боль в левом колене отдавалась привычной волной. Кеды шёл следом, его шаги бесшумны, как у человека, учившегося быть тенью. Дед двигался на север, его палка не стучала — она скользила по земле, как змея, не оставляющая следов.