Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 126 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Затишье, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который говорит сам с собой. — Перед бурей.

Кеды с бруствера поднял голову, и его голос был тихим, с ноткой сомнения:

— Степаныч, а они точно не знают, где мы?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, которая не гнётся:

— Если бы знали — мы были бы мертвы. Они стреляли по квадрату. Мы — не светились. Дым нас спрятал. Теперь — ждём, пока он осядет, и снова станем невидимыми.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он снова припал к земле, вглядываясь в серую пелену, которая таяла, как туман на солнце.

Очки смотрел в бинокль, и его голос раздался сквозь тишину, ровный, как дыхание:

— Дым рассеивается. Поле чисто. Дронов нет. Но они будут.

Романов стоял, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Его взгляд был устремлён на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и он знал, что это — только затишье. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится гулом.

— Ждём, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. — Мы — тени. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Дым медленно рассеивался, открывая пустоту, и они ждали.

Серое небо висело над СНТ, как бетонная плита, которая давила на землю, не давая ей дышать, и в этой серости не было ни просвета, ни движения, только пустота, которая казалась обманчивой, как мёртвая вода, скрывающая глубину. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Запах гари и сырой глины смешивался с запахом пота и оружейной смазки, создавая густой коктейль, который оседал на языке, как горечь, которую не смыть.

Пальцы Очков сжимали бинокль, и оптика была холодной, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Тело его лежало на бруствере, вжавшись в глину, и термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент. Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, как лезвие, и они не моргали, когда он вглядывался в серую даль, сканируя каждый метр неба, который был пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затаившееся дыхание, которое может вырваться наружу в любой момент.

Вдруг — точка. Маленькая, почти незаметная, которая появилась на горизонте, как игла, которая протыкает ткань, и она двигалась с той же скоростью, что и облака, но её траектория была слишком ровной, слишком механической, чтобы быть случайностью. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели, и он навёл фокус, и точка выросла, превращаясь в силуэт — четыре пропеллера, которые вращались с бешеной скоростью, и корпус, который был серым, как само небо, делая его почти невидимым для невооружённого глаза. Гул, который доносился с неба, был слабым, но он нарастал, превращаясь в жужжание, которое резало воздух, как лезвие, и в этом звуке было что-то механическое, ровное, как у машины, которая работает на холостых оборотах.