Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 127 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Голос Очков разорвал тишину, как выстрел, резкий и пронзительный:

— Птичка!

Слово пронеслось над позицией, врезалось в глиняные стены, отразилось от обугленных стволов, и Романов, стоявший у входа в блиндаж, рванул к брустверу, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как боль в левом колене отдаётся острой волной, когда он вскинул голову, вглядываясь в серое небо, на котором уже можно было различить силуэт — «Орлан-10» или «Стрекоза», слишком далеко, чтобы разобрать, но его жужжание было уже отчётливым, как комариный писк, усиленный в сто раз, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

— В укрытие! — крикнул Романов, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается. — Все в блиндаж! Быстро!

Кеды уже бежал к входу, его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его пальцы сжимали автомат, когда он нырнул в темноту, как рыба, которая уходит на глубину. Бух уже был внутри, и его голос донёсся оттуда, ровный, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

— Я здесь. Все внутри.

Дед спускался медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в темноте. Очки соскользнул с бруствера, и его тело было бесшумным, как тень, и он нырнул в блиндаж последним, оставляя за собой серый свет, который был разрезан на полосы брезентом, который закрывал вход.

Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и страха, который был резким, как кислота. Гул дрона доносился сверху, становясь громче, и он проходил сквозь брезент, сквозь глину, сквозь их тела, как вибрация, которая оседала в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Романов чувствовал, как Кеды рядом, как его дыхание становится частым, как его пальцы сжимают автомат, и он положил руку ему на плечо, и его голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что делать:

— Лежим. Не дышим. Термопончо накрыться.

Рука Кеды нащупала край термопончо, и он натянул его на себя, и ткань легла на его тело, отражая тепло, прижимая его к земле, делая его невидимым. Бух и Дед уже были под своими термопончо, и их дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у людей, которые превратились в часть этого блиндажа, в серые пятна на сером фоне, которые не отличаются от окружающей глины. Очки лежал у входа, и его пальцы сжимали бинокль, и он смотрел сквозь щель в брезенте, вглядываясь в небо, где дрон кружил, делая круги, как хищник, который высматривает добычу.

Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Романов считал удары сердца — один, два, три, — и гул дрона был таким же ровным, как его пульс, который бился в висках, в груди, в кончиках пальцев. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как термопончо прижимает его тепло к земле, как холод проступает сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, и он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал — любое движение может стать фатальным.

Гул дрона стал громче, когда он пролетал прямо над ними, и его жужжание было похоже на бензопилу, которой режут кость, и этот звук резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь. Романов смотрел на брезент, который колыхался от ветра, создаваемого пропеллерами, и в этом колыхании было что-то живое, как дыхание зверя, который ищет добычу и не знает, что она уже спряталась.