Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 136 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Жужжание в небе изменилось — низкое, ровное, без рысканий и пауз, как у машины, которая знает, куда летит, и не ищет цель, а уже видит её. Звук не колебался, не нарастал и не затихал в такт движению — был стабильным, как гул трансформаторной будки, и в этом постоянстве чувствовалось что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые дёргали рычаги, боялись, ошибались, пытались обмануть сеть. Этот звук не искал — шёл прямо, как стрелка компаса, указывающая на север.

Край брезента приподнялся, и серый свет ударил в глаза, когда Романов высунул голову из блиндажа, вглядываясь в небо, которое было серым, но в его серости уже проступала точка, и она росла, приближалась, и её траектория была слишком прямой, слишком уверенной, чтобы быть случайной. Пальцы сжали тепловизор, и он поднёс его к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором горело белое пятно, но это пятно не дрожало, не колебалось, как у живого объекта, оно было неподвижным в своей скорости, и оно двигалось прямо на них, не пытаясь обойти сеть, не пытаясь нырнуть под неё, просто летело, как пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и резкий, когда он оторвал тепловизор от глаз, и его взгляд был устремлён на точку, которая уже превращалась в силуэт:

— Это не обычный FPV. У него ИИ. «Последняя миля». Он запомнил нас.

Кеды, стоявший рядом у входа, подался вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

— Что это значит?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — осознание, которое приходило с опытом, когда ты понимаешь, что правила игры изменились:

— Он не нуждается в операторе. Он видит нас, даже если мы не светимся. Он запоминает контур.

Слова повисли в воздухе, и гул дрона становился громче, и он был уже не просто звуком, а вибрацией, которая проходила сквозь землю, сквозь глину, сквозь их тела, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его сердце начинает биться чаще, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

— Все в блиндаж! Глубоко!

Тела уже двигались, когда Кеды нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его ноги не дрожали, когда он исчезал в блиндаже, и Дед уже был внутри, и его кашель разорвал тишину, когда он откатился в глубь, и Очки соскользнул с бруствера, и его тело было бесшумным, как тень, и Бух уже лежал на земле, вжавшись в неё, и все они были под землёй, когда гул дрона стал оглушительным, и он проходил прямо над ними, и его траектория была всё ещё прямой, и он не искал — знал, где они.

Романов нырнул в блиндаж последним, и брезент упал за ним, и темнота стала абсолютной, и в этой темноте он чувствовал, как его тело падает на землю, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече отдаётся глухой волной, и он замер, вжимаясь в землю, и его пальцы сжали глину, и он знал, что дрон не нуждается в том, чтобы видеть их сейчас — он уже видел их раньше, он запомнил их контур, и он летит прямо к ним, не обращая внимания на сеть, которая натянута над ними, потому что сеть — это преграда для оператора, но не для алгоритма, который уже знает, где цель.