Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 138 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Мы уходим, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки — ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку — кричишь. Кеды — ты прикрываешь. Дед — ты с нами. Бух — ты считаешь всё, что мы берём. Идём.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся — они умрут.

— Мы — земля, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Ослепительно-белый свет взорвался перед глазами, как вспышка фотоаппарата в тёмной комнате, — такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое пульсировало в центре зрения, как живое, и медленно таяло, превращаясь в серую муть, которая не исчезала, даже когда Романов попытался моргнуть. Звон в ушах заполнил всё пространство — высокий, пронзительный тон, который перекрывал все звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания, которые уходят, оставляя только пустоту, и в этой пустоте слышно было только, как собственное дыхание вырывается из груди с хрипом, как у зверя, который пытается вздохнуть после долгого бега.

Запах палёного пластика смешивался с запахом крови и кордита, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, и проникал в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Глина под телом была тёплой, почти горячей, и она прилипала к рукам, к лицу, к форме, оставляя на коже липкий, влажный след, и Романов почувствовал, как его пальцы сжимают землю, как холод начинает проступать сквозь неё, когда она остывает, отдавая тепло, которое впитал взрыв.

Попытка встать — и ноги не слушаются, как будто они стали чужими, как будто кто-то отключил их от тела, и он упал обратно на глину, и боль в левом колене отдалась глухой волной, которая пульсировала в такт с сердцебиением, и он понял, что не может подняться, что его тело ещё не вернулось к нему, что звон в ушах и белое пятно перед глазами были сильнее, чем его воля. Пальцы нащупали грудь — она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Голос вырвался из горла, глухой, как через вату, как будто он говорил из-под воды, и слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры:

— Кеды? Бух? Дед? Очки?

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным, и капли воды, которые падали с брезента — кап, кап, кап, — как насмешка над их тишиной. Потом — голос Кеды, хриплый, но живой, который пробился сквозь шум, как луч света, прорезающий тьму: