Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 153 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Воздух был холодным, как вода, которая стояла в колодце, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает. Запах гари смешивался с запахом сырой глины и ночной росы, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь, и он оседал в лёгких, как пепел, который не смыть. Ветер стих, и тишина стала плотной, как бетон, и в этой тишине слышно было только, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах, и как сверчки, которые начинали свою песню, прерывистую и настойчивую, как напоминание о том, что жизнь всё ещё существует, даже в этом аду.

Пальцы Романова сжимали автомат, и его холодный металл проступал сквозь перчатки, когда он сидел на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как камень, как часть этого ночного ландшафта, который уже не отличался от окружающей пустоты. Термопончо лежало на его спине — серебристое, почти невесомое, отражающее тепловое излучение его тела, прижимающее его к земле, делающее его невидимым для тепловизоров, которые могли быть где-то там, в темноте, ищущих его. Глаза его были открыты, и они вглядывались в черноту, пытаясь различить каждый оттенок, каждую тень, которая могла быть движением, и в этом вглядывании была бесконечность, которая тянулась от одного мгновения к другому, как глина, которую месишь, и не знаешь, когда она станет твёрдой.

Считал минуты. Одна, две, три. Каждая минута была как камень, который ложится на грудь, как глина, которая давит на плечи, как тишина, которая становится тяжелее, когда ты ждёшь, что она взорвётся. До рассвета — ещё шесть часов. Шесть часов этой тишины, которая могла лопнуть в любой момент, как перетянутая струна, и тогда они снова будут падать, прятаться, стрелять, ждать. Но пока — только тишина, которая была хуже любого боя, потому что в бою ты действуешь, а в тишине ты думаешь.

Вспомнил 2003 год — ту же ночь, ту же тишину, ту же глину, которая была красной, как кровь, и тогда они тоже ждали, прижавшись к земле, слушая сверчков и далёкий гул, и тогда он тоже считал минуты, и его сердце билось так же ровно, как сейчас, и он тоже знал, что тишина — это обман, что враг всегда приходит, когда ты перестаёшь ждать. Тогда он боялся — боялся, что не выживет, что его убьют, что он не вернётся. Теперь он не боялся. Только холод, который был его защитой, его броней от страха, который мог парализовать его в самый ответственный момент.

Голос Кеды раздался из темноты блиндажа, тихий, сонный, но с ноткой беспокойства, которая прорывалась сквозь попытку уснуть:

— Степаныч, ты не спишь?

Романов не повернул головы. Его взгляд был устремлён в черноту, и он продолжал считать минуты, когда ответил, и голос его был ровным, как дыхание:

— Нет. Дежурю. Спи, тебе завтра нужны силы.

Тишина. Слышно было, как Кеды перевернулся в своей нише, как доски скрипнули под его весом, как его дыхание стало более поверхностным, когда он сказал, и голос его был тихим, с ноткой усталости, которая появляется после долгого напряжения:

— Я не могу уснуть. В голове звон.

Пальцы Романова сжали автомат, и он почувствовал, как холод металла проступает сквозь перчатки, как его дыхание становится ровнее, когда он сказал, и голос его был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что должен дать надежду, даже если сам в неё не верит: