Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 154 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Закрой глаза. Дыши ровно. Звон пройдёт.

Слова повисли в воздухе, смешались с тишиной, и Романов знал, что это ложь — звон не пройдёт, он останется, как остался у него, как остался у многих, кого он знал, и он будет тихим гулом, который будет слышен всегда, когда наступает тишина. Но он не мог сказать Кеды эту правду, потому что сейчас, в этой ночи, правда была слишком тяжёлой, чтобы её можно было вынести.

Тишина. Только сверчки, которые продолжали свою песню, и ветер, который шуршал по сухой траве, и где-то далеко — гул артиллерии, который был настолько далёким, что казался частью фона. Романов слышал, как дыхание Кеды становится ровнее, как он начинает успокаиваться, как звон отступает перед сном, и он знал, что это — маленькая победа, что они всё ещё держатся, что они всё ещё живы.

Пальцы его проверили автомат — магазин был на месте, затвор передёрнут, патрон в патроннике. Каждый патрон был на счету, и он знал, что если начнётся бой, у них будет только один шанс, и они должны будут использовать его правильно. Пальцы поправили термопончо, и серебристая ткань скользнула по его плечам, закрывая его тепловой след, делая его невидимым, и он чувствовал, как холод земли проступает сквозь глину, как он забирает его тепло, как он становится частью этого ночного ландшафта, как он исчезает в этой тишине, в этой черноте, в этом ожидании.

Внутренний голос звучал тихо, как шёпот, который он не мог заглушить: «Тишина — это хуже боя. В бою ты действуешь. В тишине ты думаешь. И когда ты начинаешь думать — ты начинаешь бояться. Но я не боюсь. Я просто жду. Я всегда жду. Это — моя жизнь». Смотрел в темноту, и в этой темноте не было ничего, только чернота, которая была плотной, как глина, и он знал, что враг там, где-то в лесу, и что он тоже ждёт, слушает, смотрит, и что тишина — это поле битвы, которое не видно, но которое решает всё.

Считал минуты. Четыре часа до рассвета. Четыре часа тишины, которая может взорваться в любой момент. Четыре часа, которые были тяжелее, чем целый день боя, потому что в бою ты не думаешь — ты действуешь. В тишине ты остаёшься наедине с собой, и это страшнее, чем любой враг.

Звёзды тускнели, и луна начинала клониться к горизонту, и в этом движении было что-то успокаивающее — как напоминание о том, что время не остановилось, что оно течёт, как вода, которая уходит, оставляя за собой только мокрый след, который высыхает, превращаясь в пыль. Романов смотрел на небо, и в его взгляде было что-то, что было больше, чем просто ожидание — это было принятие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что ты не можешь изменить ход событий, но ты можешь быть готовым к тому, что произойдёт.

Кеды заворочался в блиндаже, и его голос был тихим, с ноткой сна, которая прорывалась сквозь слова:

— Степаныч, а ты боишься?

Романов задержал дыхание на мгновение, и звёзды мигнули в ответ на его тишину, и он выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, и его голос был ровным, когда он ответил:

— Боюсь. Но я делаю то, что должен. Это — война. Ты не перестаёшь бояться — ты учишься жить со страхом. И это — нормально.

Тишина. Слышно было, как Кеды перевернулся на бок, и его дыхание стало ровнее, как у человека, который уснул, и Романов знал, что он сказал правду — страх не исчезает, он становится частью тебя, как звон в ушах, как боль в колене, как шрамы на руках. И он научился жить с ним, как учатся жить с тишиной, которая всегда ждёт, чтобы взорваться.