Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 166 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Пальцы Романова сжали тепловизор, и холодный металл обжёг ладонь, когда он поднёс его к глазам, и мир исчез — чёрное поле, на котором горело белое пятно, но это пятно не двигалось хаотично, не маневрировало, не искало цель. Оно летело прямо, с той же уверенностью, с какой летит пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель, и в этой уверенности было что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые ошибались, боялись, пытались обмануть сеть. Этот дрон не искал. Он знал. Он запомнил.

Внутренний голос зазвучал тихо, как шёпот, который нельзя заглушить: «Он не нуждается в сигнале. У него ИИ. «Последняя миля». Он запомнил нас». Слова были знакомыми, как шрам на руке, как боль в колене, как звон в ушах, который остался после контузии, и знание, что это значит, уже было — «Купол» не защищает от того, что уже запомнило цель, от того, что летит не по сигналу, а по контуру, который был записан в память машины, которая не забывает, которая не ошибается, которая не боится. РЭБ глушил сигналы, но этот дрон уже не нуждался в сигналах. Он видел. Он помнил. Он летел.

Голос вырвался из горла, сухой и резкий, как выстрел, когда рука указала на вход в блиндаж, и тело уже двигалось, потому что знало, что делать, потому что оно училось этому все последние дни, потому что оно выживало именно так:

— В укрытие! Все в блиндаж!

Кеды рванул к входу, и его ноги не дрожали, когда он нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который знает, что паника — это смерть. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он подавил его, и его шаги были тяжёлыми, но он двигался, потому что знал, что оставаться на открытом месте — это смерть. Бух уже был в блиндаже, и его блокнот был прижат к груди, и его пальцы сжимали ручку, как будто она могла его спасти. Очки соскользнул с бруствера, и его бинокль был у груди, и его тело было бесшумным, как тень, когда он нырнул в темноту, оставляя за собой серый свет, который был разрезан на полосы брезентом.

Романов нырнул последним, и его тело ударилось о глину, и боль в левом колене отдалась острой волной, которая прошла через всё тело, как электрический ток, и он прижался к земле, и его руки закрыли голову, и он замер, вжимаясь в глину, которая была холодной, влажной, которая пахла сыростью и смертью. Гул дрона стал оглушительным, когда он прошёл прямо над ними, и его визг резал воздух, как лезвие, и в этом визге было что-то, что напоминало о том, что машина не забывает, что она запомнила их контур, что она летит прямо на них, не обращая внимания на сеть, которая была натянута над ними, потому что сеть — это преграда для оператора, но не для алгоритма, который уже знает, где цель.

Удар пришёлся рядом — не прямой, а в край траншеи, в десяти метрах от входа, и взрывная волна ударила в стены блиндажа, и глина осыпалась сверху, и комья земли упали на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, и звон в ушах был таким громким, что он перекрыл всё, оставляя только вибрацию, которая проходила сквозь тело, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его собственное дыхание становится частым, как кровь пульсирует в висках, как глина осыпается с его спины, когда он приподнимается, пытаясь понять, жив ли он.