Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 92 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Ты увидишь его по движению. По звуку. По запаху. Враг пахнет селитрой и соляркой. Он не может скрыть это. Если ты чувствуешь запах селитры — значит, они где-то рядом. Если ты слышишь звук двигателя — значит, они движутся. Если ты видишь движение — значит, они уже близко.

Кеды смотрел на него, и в его глазах мелькнула тень понимания.

— А если я не увижу? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть.

Романов положил руку на его плечо, и его пальцы были холодными, но твёрдыми.

— Ты увидишь, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь. — Потому что ты — часть земли. Ты — не просто человек. Ты — часть этого сектора. Ты чувствуешь его, как чувствуешь своё тело. Если что-то изменится — ты почувствуешь. Доверяй себе.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и в его глазах появилась уверенность, которой не было раньше. Развернулся и пошёл к южному флангу, и его шаги были твёрдыми, глина чавкала под его ногами, оставляя глубокие следы.

Романов смотрел ему вслед, пока он не скрылся за разрушенным забором, и его фигура не стала частью серого ландшафта. Потом перевёл взгляд на север, где Дед уже опирался на палку, глядя на дорогу, и его фигура была неподвижной, как часть земли. На бруствер, где лежал Очки, и его бинокль был направлен в небо, и его тело было неподвижным, как статуя. Смотрел на блиндаж, где Бух уже сидел с блокнотом, и его пальцы двигались ровно, как по линейке.

Они были готовы. Они были частью этого сектора, частью этой земли, частью этой войны. И знал, что они выживут.

Повернулся к центру, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Земля была его картой. И он знал, как читать её.

Блиндаж погрузился в серый полумрак, который пробивался сквозь щели в брезенте, оставляя на стенах и лицах бледные, призрачные пятна, похожие на тени, которые не знают, куда исчезнуть. Запах сырой глины и оружейной смазки смешивался с новым запахом — еды, которая лежала на доске, разложенная по порциям, как на складе, где каждый грамм был учтён и взвешен. Влажность оседала на стенах, превращая их в скользкие, холодные поверхности, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был таким же привычным, как дыхание.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Перед ним лежал раскрытый ИРП — коричневый пакет, который уже потерял свою первоначальную форму, и его содержимое было разложено на брезенте: банка тушёнки, пакет с гречкой, сухари в герметичной упаковке, пакетик чая, кусочек сахара, щепотка соли в бумажном уголке. Всё было холодным — металл банки обжигал пальцы ледяным прикосновением, сухари были сухими, как пыль, и гречка была сырой, с комками, которые хрустели на зубах, как песок.

Пальцы взяли ложку — алюминиевую, с ободранным краем, которая оставляла на пальцах металлический привкус, — и зачерпнули холодную гречку, смешанную с застывшим жиром, который был белым, как воск, и скользил по ложке, не желая отделяться. Поднесли ко рту, и жир налип на нёбо, как холодный клей, оставляя после себя ощущение тяжести, как от камня, который опускается в желудок, не согревая, а лишь наполняя пустоту. Вкуса почти не было — только соль, которая была слишком резкой, и металлический привкус, который оседал на языке, как старая ржавчина.