Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 93 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Рядом сидел Кеды, его лицо было бледным в полумраке, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы. Пальцы его, дрожащие, сжимали ложку, и он смотрел на свою порцию — гречку, тушёнку, два сухаря, чай, сахар, соль — с таким видом, как будто перед ним была не еда, а отвратительное лекарство, которое нужно проглотить, чтобы выжить.

— Как это можно есть? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась нотка терпения, как у учителя, который объясняет очевидное ученику.

— Можно, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Закрой глаза и жуй. Вкуса нет — есть энергия. Твоя жизнь — в этом пакете.

Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его сжали ложку, и он зачерпнул холодную гречку, поднёс ко рту, закрыл глаза. Лицо его исказилось, когда он прожевал, но он проглотил с усилием, как будто глотал камень, и снова открыл глаза.

— Я попробую, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём появилась решимость, которой не было раньше.

Бух сидел на другой стороне, на перевёрнутом ящике, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая двигалась по странице блокнота, оставляя ровные линии, как по линейке. Блокнот был открыт на новой странице, и столбцы цифр заполняли её, как строчки бухгалтерской книги, и каждое число было выведено с той же точностью, с какой он когда-то заполнял отчёты. Запах чернил смешивался с запахом еды, и этот контраст был странным, почти сюрреалистичным.

— Гречка — 200 грамм на человека, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у диктора, который зачитывает отчёт. — Тушёнка — 100 грамм. Сухари — по два на человека. Чай — по щепотке. Сахар — по кусочку. Соль — по щепотке.

Рука его двигалась быстро, и цифры ложились на бумагу, как капли дождя на стекло, которые оставляют после себя чёткие следы.

— Остаток — на завтра, — продолжил он, и голос его стал чуть тише, но не потерял ровности. — Если будет завтра.

Дед сидел в своей нише, опираясь на палку, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжимали банку тушёнки, которую он ел с той же сосредоточенностью, с какой чистил автомат, — каждое движение было отработанным, как у человека, который делал это сотни раз. Запах старой кожи и мази смешивался с запахом еды, и этот контраст был привычным, как дыхание.

— В Чечне я ел конину, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который он подавил, прижимая ладонь ко рту. — Тоже холодную. На войне вкус — роскошь. Ты ешь, чтобы жить. Не для удовольствия.

Кеды смотрел на свою порцию, и его пальцы перебирали сухари, как чётки, — два сухаря, которые были жёсткими, как камень, и крошились, оставляя на пальцах белую пыль, которая въедалась в кожу, как мел.

— А если я не могу есть холодное? — спросил он, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть.

Романов поднял голову, и в его взгляде была та же сталь, что и всегда, но в ней появилась нотка твёрдости, как у человека, который не принимает слабостей.

— Сможешь, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Или умрёшь с голоду. Выбор простой. Ты ешь то, что есть, и ты жив. Ты не ешь — ты умираешь. Холодная еда — не враг. Она — топливо. Как бензин для машины. Ты не думаешь о вкусе бензина. Ты думаешь о том, что он двигает машину.