Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 96 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Теперь ты, — сказал Романов, отпуская его ногу. — Делай так каждый день. Утром и вечером. Если пропустишь — ноги начнут гнить. Ты не сможешь ходить. А если ты не сможешь ходить — ты труп.

Дед уже снял свои берцы, и его ноги были такими же бледными, как у Кеды, но на них было больше шрамов и трещин — старых, заживших, которые были как карта, на которой были нанесены все его войны. Массировал свои ступни с той же сосредоточенностью, с какой чистил автомат, и его движения были медленными, но точными, как у человека, который делал это сотни раз.

— У меня колени болят двадцать лет, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с кашлем, который он подавил. — Но я хожу. Потому что я их массирую. Каждый день.

Романов подошёл к буржуйке, которая стояла в углу, прикрытая брезентом, чтобы её тепловая сигнатура не выдала их позицию. Печка была небольшой, с ржавым корпусом и дымоходом, который уходил в стену и выходил наружу сквозь землю, приглушая тепло и дым. Достал из мешка сухие портянки — хлопковые, с грубым плетением, которые пахли сухим деревом и чистотой. Положил их на буржуйку, и они начали нагреваться, отдавая тепло, которое проходило через ткань, как электричество.

— Сушите портянки на буржуйке, — сказал он, и голос его стал командным, как приказ. — Но только в глубоких нишах, где тепло не выходит наружу. Если засветитесь — дрон увидит вас за сотни метров. Тепло — это смерть.

Бух уже сушил свои носки, повесив их на жердь, которая была вбита в глину, и они пахли влажной тканью и потом, который испарялся, оставляя на воздухе резкий запах. Записывал что-то в блокнот, и его пальцы двигались ровно, как по линейке.

— Носки — по две пары на человека, — сказал Бух, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт. — Портянки — по две пары. Сушить — каждый день. Запас — на неделю.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Бух был их счётчиком, их порядком, который держал их в рамках, когда хаос пытался сожрать их.

Кеды массировал свои ноги, и его лицо было сосредоточенным, с гримасой боли, которая постепенно проходила. Пальцы его двигались по ступне, разминая мышцы, и кожа начала розоветь, возвращая себе цвет. Запах прелой кожи стал слабее, смешиваясь с запахом чистых портянок, которые Романов снял с буржуйки.

— Хорошо, — сказал Романов, протягивая Кеды сухие портянки. — Надевай. И не забывай массировать. Каждый день.

Кеды взял портянки — они были тёплыми, с запахом сухого дерева, который был почти забытым, как запах дома. Обмотал их вокруг ног, чувствуя, как тепло проникает в кожу, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Пальцы его двигались увереннее, и он завязал их, поднял глаза на Романова.

— Спасибо, Степаныч, — сказал он, и голос его был ровным, без дрожи.

Романов покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Не за что, — сказал он. — Просто делай это. Каждый день.

Смотрел на своих людей, которые снимали и сушили портянки, и знал, что это — часть войны, которая была не менее важной, чем стрельба. Война состояла из таких мелочей — смены носков, массажа, сушки, — которые держали их живыми, когда пули и дроны пытались их убить.

Подошёл к своей нише, сел на доски, и его пальцы начали расшнуровывать берцы. Шнурки были влажными, и он потянул их с усилием, пока они не ослабли. Снял берцы, и его ноги были такими же влажными, как у других, с мозолями на пятках, которые болели при каждом шаге. Начал массировать их — медленно, с усилием, чувствуя, как боль в колене затихает, уступая место усталости.